Сюжеты

ПРИЗРАК НАЦИОНАЛИЗМА БРОДИТ ПО ЕВРОПЕ

Этот материал вышел в № 31 от 04 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Когда Доренко, изображая каток для укладки асфальта, говорит об опасности, исходящей от Карачаево-Черкесии, это понятно: у его хозяина неприятности в Карачаево-Черкесии, и тот пытается объяснить их, конечно, национализмом. Куда более...


       
       Когда Доренко, изображая каток для укладки асфальта, говорит об опасности, исходящей от Карачаево-Черкесии, это понятно: у его хозяина неприятности в Карачаево-Черкесии, и тот пытается объяснить их, конечно, национализмом.
       Куда более странно, что это же делает Елена Масюк, решившая в какой-то момент, что кавказская сволочь хуже даже русской, и тут же ставшая империалисткой хоть куда. Тенденция, однако. Опять Дойчланд обижают. В Адыгею отправился наш корреспондент.

       
       Наконец-то я не была «лицом кавказской национальности». И, несмотря на войну Грузии с Абхазией, в которой адыги принимали участие на стороне абхазцев (Адыгея ведет самостоятельную внешнюю политику?), меня приняли за свою, нимало не интересуясь, что творится в моей душе москвички, воспитанной на культуре, которую создавали те, кто воевал на Кавказе. «Им просто выгодно всех нас перессорить, — говорил абхазец Гурам. — Ведь не бывало еще в истории, когда народы Кавказа воевали друг с другом. Почему в Адыгее охотно прописывают беженцев-чеченцев? Потому что чеченец на Северном Кавказе — не беженец. Он — свой. У себя дома. Чечня не одна».
       С начальником штаба Шамиля Басаева в Абхазии Амином Зеховым и абхазцем Гурамом я провела целый день. Временами умирая от страха.
       Небольшое открытое кафе в горах. Дагестанский коньяк. Тосты за Басаева и консолидацию Кавказа. Обещания отвезти сейчас же к Басаеву, чтобы я убедилась, что «он — гуманист и очень любит детей».
       Зехов поднимается и куда-то выходит. Хозяйка кафе Татьяна манит меня пальцем в глубь кафе. О, в какую глубь уходит моя собственная душа: хорошая русская женщина, рискуя жизнью, хочет предупредить безмозглую журналистку об опасности? «Тут товарищи ваши волнуются, — шепчет Татьяна. — Может, вы хотите куда-то, но стесняетесь?»
       В Майкопе свой пивной завод, винно-водочный, своя кондитерская фабрика. Все это работает — и продукция радует дешевизной. Однако инсулиновый завод стоит. И вообще на работу устроиться так же сложно, как в любом другом уголке России. Народ хватается за любую возможность заработать. Например, возделывать чужие участки. После репортажа Масюк по дороге в Кошехабль установили патруль милиции, который не пускает подработать. Недовольны все.
       Названия улиц: Пролетарская, Краснооктябрьская, Советская. Штук пять бронзовых Лениных. На улице Пушкина симпатичный домик с табличкой: «Домоуправление образцового содержания». Залаяла собака. Вышла сонная русская бабушка с синими глазами. Побрела кормить кур.
       Из семи православных церквей в городе осталось две. Православие бьется за возвращение монастыря, в котором в советское время устроили турбазу «Романтика».
       «Союз славян Адыгеи» отчего-то раздражает строительство мечети. Она стоит впритык к площади Дружба с памятником в честь «Добровольного присоединения Адыгеи к России». Два печальных богатыря — русский и адыгский — печально смотрят на растущую, словно на дрожжах, мечеть.
       Впрочем, исламу адыгов («адыги» — самоназвание черкесов, кабардинцев и адыгейцев) еле-еле 200 лет. В шестом веке они были христианами (сказалось влияние Грузии: «крест» очень похоже звучит по-адыгейски и по-грузински). После падения Константинополя надолго сделались язычниками. Черкешенки никогда не носили чадру и одевались, подчеркивая фигуру. Роль религии играл неписаный свод правил под названием «Хабзэ» (что-то вроде «Домостроя»): почитай старших, не укради, законы гостеприимства. («Союз славян» раздражает одно из положений: адыг не имеет права быть нищим.)
       Неподалеку от мечети и печальных богатырей стоит недостроенная гостиница. С пустыми проемами вместо окон. Там собираются подростки-наркоманы. Несколько раз особенно обкуренные и обколотые прыгали вниз и разбивались насмерть. В школах медсестры периодически осматривают детские вены.
       И вдруг — роскошное даже по московским меркам здание. «Зал царства Свидетелей Иеговы». И ходят в эту секту в равной степени и адыгейские, и русские дети.
       
       В Республике Адыгея свой президент, флаг (когда-то под этим знаменем черкесы воевали с русскими) и свой гимн. Намереваются создать два государственных языка (здравомыслящая адыгейская интеллигенция удивлена — немногие адыги умеют писать по-адыгейски. Зато с русским языком у них все в порядке: адыги входят в «Книгу рекордов Гиннесса» как самый грамотный народ в мире). Здесь 13 министров (в Америке — 7), в том числе министр печати при двух газетах. Главный редактор «Закубанья» — газеты оппозиционного политического движения «Союз славян Адыгеи» — Владимир Каратаев был когда-то нормальным человеком, инженером, а теперь занимается политикой. Особенно после того как его попросили с работы из Гидроинститута за то, что боролся против строительства собственного Гидрометцентра («Какой Гидрометцентр — мы Краснодарский край!»). Куча денег была потрачена на программу наблюдения за Адыгеей из космоса. «Союз славян» глухо ворчит и недоумевает. И так сложно понять, что измученные войнами и переселениями адыги дали этой земле свое название и теперь создают на ней все атрибуты государственности...
       Вообще же, кроме упомянутого «Союза славян Адыгеи», возглавляемого Ниной Коноваловой (на ее «показаниях» и основывалась в репортаже Масюк), есть и национальное адыгское движение «Адыгэ Хаса» («хаса» — «совет»). Лидер его Руслан Емиж считает нелицеприятные публикации об Адыгее провокацией: «Российской власти выгодно отвлекать свой народ от проблем. Но адыги не реагируют на провокации; так и передайте там, в Москве: ничего не выйдет!»
       А вот что вызывает серьезные опасения у «Союза славян»: власть по сути осталась в руках коммунистов, но приняла национальную окраску. У адыгов, как у многих кавказских народов, развита клановость. Президент-шапсуг «раздает» высокие посты сородичам. И при следующих выборах республика может столкнуться с проблемой: ваш уже был — теперь наша очередь!
       Самое же ужасное, что в этой мешанине интересов и мнений уже зазвучали ноты абстрактной справедливости.
       «Какой паритет — имейте совесть! Ну как вы можете быть государствообразующим народом?»
       «Это вы имейте совесть! — кричат в ответ адыги. — Кто виноват, что нас осталось 22 процента? И вы еще цинично этим козыряете!»
       «Чего вы нам внушаете историческую вину? Пять поколений наших предков прожили на этой земле. Кровь за нее проливали... Нашу кровь».
       А только та земля твоя, в которой лежат твои покойники. А вот сколько процентов вашей и нашей крови, это давайте посчитаем...
       А тут еще приезжает Масюк и выступает Доренко и помогают в подсчетах — «Майн Кампф» с калькулятором.
       Нальбий Куек — писатель, поэт. Пишет на адыгейском. Одно время был главным редактором газеты «Адыгэ хаса».
       — Я был с ними, пока они занимались культурой, языком Адыгеи, национальным самосознанием. А потом стали заниматься политикой. И дошли до абсурда. Древнейший и великий народ (упоминание о «зихах», то есть адыгах, есть еще в Библии) долгое время был лишен всяческих прав. И вот дорвался до независимости. Конечно, он вгрызется в землю и создаст не только своего президента, но и своего бога. Я вижу молодого адыга, который потрясает кулаками и готов перевернуть землю, и вдруг думаю: «Не кровь ли великих предков говорит в нем в эту минуту?» Но нужно опомниться, взглянуть на себя! Ткни нас пальцем — что останется? Нас 22 процента. Минус старики, женщины и дети... Нам другим надо заниматься. Вот я — поэт, а у меня нет ощущения родины. И культуру свою, и религию мы знаем плохо...
       В повести «Черная гора», подаренной мне Куеком, персонаж — адыгейский юноша, у которого есть все, чтобы быть национальным героем, — сила, доброта, любовь. Но куда бы он ни посмотрел — в прошлое ли, в будущее ли, — он видит только кровь, плач, трупы, черные деревья, черное небо и пепел. Больше он не видит ничего. Он болен историей собственного народа и не знает, как жить с этой болью.
       Каждый народ — так уж получилось — считает себя самым лучшим, красивым и талантливым. Это не страшно, хотя может и раздражать.
       Но гораздо опаснее, когда народ считает себя самым обиженным и самым оскорбленным. Это — начало национализма, а то и нацизма. И ужас в том, что на территории бывшего СССР народы соревнуются именно в этом — кто самый обиженный, кто самый пострадавший. Если ты — значит, все позволено, все простится.
       
       Всю жизнь я принимала это за аристократизм: разочарованные русские дворяне назло царизму уезжали на Кавказ — подставляться под пули. А они уезжали не столько подставляться, сколько убивать. И получать за это почести, награды и земли. Россия называет это «кавказской войной», сами кавказцы — «уничтожением народов Кавказа».
       Поэт Лермонтов, разгоряченный боем, врывался в аулы и убивал мирных жителей. В поезде по дороге домой из Адыгеи я поверила в это. И представила это.
       Всю жизнь Россия покоряла вширь, а не вглубь. Кавказцы считают, что теперь она теряет статус великодержавности и только поэтому бьется в истерике. Нальбий Куек: «Летишь над Россией часами — поля, леса, пустейшие, неохваченные территории. Зачем вам эта несчастная Чечня?»
       Это все политика. Но как быть с русскими людьми на территории Адыгеи, которые теряют чувство родины, если верить «Союзу славян»? Чувство безопасности? И уверяют, что события в Адыгее развиваются по чеченскому сценарию и, если не кричать об этом сегодня, завтра будет поздно?
       Так ведь это тоже политика. Если бы каждый русский человек чувствовал древнюю, исторически подтвержденную уверенность в том, что, по Есенину, «они бы вилами пришли вас заколоть за каждый крик ваш, брошенный в меня», не было бы никаких причин 78 процентам бояться двадцати двух. Если бы не подставляла российская власть свой народ, не продавала его почем зря — не нужны были бы никакие вилы. Русский человек везде чувствовал бы уверенность, а не подменял бы ее чем попало — агрессией, презрением к «инородцам» и бахвальством. (Фразу «Всем хорош Израиль, только жидов много» мог произнести только русский эмигрант...)
       Я ездила по деревням — жаловались на многое. На маленькие пенсии, на задержку выплат. Частный деревенский парикмахер жаловался, что «душат налоги». О том, что на Северном Кавказе страшно жить, не упомянул никто. Но!
       Когда-то телерепортер изо всех сил пытался спровоцировать Резо Габриадзе. На что-то болезненное и скандальное. «Сынок! — печально сказал Габриадзе. — Если я сейчас скажу тебе то, чего ты от меня ждешь, где-то полдеревни исчезнет с лица земли. Несколько поколений, целый род, понимаешь?»
       «Если будете писать, — просила меня директор школы, — учтите одно: каждое слово может аукнуться страшным эхом. Взвешивайте — очень прошу вас, взвешивайте каждое слово...»
       Я пыталась сделать это. Честное слово...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera