Сюжеты

ЖИЛИ-БЫЛИ СТАРИК СО СТАРУХОЙ И БЫЛА У НИХ ЛЮБОВЬ

Этот материал вышел в № 31 от 04 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

— Мама, а куда деваются ветераны войны после Дня Победы? — спросил меня сын, когда ему было лет шесть. Нарядные и очень торжественные пожилые люди с орденами и медалями, с огромными букетами цветов встречались ему в тот день везде: на...


       
       — Мама, а куда деваются ветераны войны после Дня Победы? — спросил меня сын, когда ему было лет шесть. Нарядные и очень торжественные пожилые люди с орденами и медалями, с огромными букетами цветов встречались ему в тот день везде: на улице, в телевизоре — отмечался 50-летний юбилей Победы над фашистской Германией.
       — Куда они деваются? — нетерпеливо переспросил он с явным беспокойством. И я тогда подумала про интонационное сходство с сэлинджеровским подростком, который мучился на протяжении всей повести над вопросом об утках в пруду — куда они деваются, когда вода покрывается льдом?

       
       «...Мы стояли на остановке, я с подругой и трое ребят. Они пили пиво, что-то говорили смешное, не помню о чем. Вдруг один из ребят как закричит матом, я просто не хочу здесь эти слова приводить. Я оглянулась и поняла, что он орал на бабульку, которая стояла и ждала пустой бутылки из-под пива. Мне чего-то стало стыдно, я ей сказала, что сама ей все эти бутылки отдам, как только они допьют. Она заплакала, и я к ней подошла поближе. Тогда ребята стали мне кричать: «Ну ты, мать Тереза! Автобус!». Я побежала к ним, заскочила в автобус и только уже дома вспомнила про нее. А сейчас думаю: может, вот как раз она была ветераном войны — они все сегодня такие старенькие. Государство и люди, по-моему, зимой их сильно унижают, а весной, к Дню Победы, начинают любить и чествовать...»
       (Из сочинения на тему «Ветераны Великой Отечественной» ученицы 9-го класса Ольги Задорожко)

       
       — Что ж, 9 Мая мы обласканы, да. А круглый год — кому он нужен, ветеран? Никто не вспомнит, не позовет, только раздражаются, если удостоверение свое почему-либо покажешь, — говорит Николай Иванович Михайлов. И, подумав, добавляет: — Нас человек пятнадцать было, когда собирались свои, фронтовики-связисты. Теперь вот кто? Иванков, — загибает палец, — я, Чупа, Стрельцов.
       — Иванков еще, — добавляет его жена Мария Максимовна.
       — Да сказал я: Иванков, я, Чупа.
       — Стрельцов еще, — говорит она.
       — Назвал я Стрельцова! Дай сказать...
       Пока они переругиваются, почти как дети обижаясь друг на друга, я разглядываю их маленькую опрятную квартиру и останавливаюсь взглядом на панно с Есениным.
       — А это особый портрет! — радуется Мария Максимовна. — Я сейчас покажу, вот вы смотрите: как будто на вас глядит, так, с этого угла? Так. А теперь встану я, скажу: «Сережа, я иду!», иду в эту сторону, — она поднимается и в самом деле идет, — он взгляд как будто переводит! Вот отсюда снова смотрит на меня!
       Я подхожу к тому месту, где она стоит. Есенин будто в самом деле перевел взгляд, есть такой эффект, как-то он научно объясняется.
       — «Сережа, я иду...» — передразнивает со смехом Николай Иванович.
       Мария Максимовна тоже едва сдерживает смех, но в пику мужу как бы и не смеется.
       — Ну и маленькая же у вас жена, — говорю я хозяину дома. — Она мне по локоть!
       — Да? — живо откликается Николай Иванович. — И в самом деле метр пятьдесят от силы. Да, правда маленькая, я вот только сейчас и разглядел...
       В этом году 55 лет со дня Победы над фашизмом отмечается, а их брак ровно на год младше. Михайловы женаты 54 года, а знакомы с сорок второго.
       Окаменеть можно. А они смеются.
       — Чего ж, если б не война, женился б я на своей бузулукской девушке и не знал бы такую вот пигалицу, вишь она — с Арбата...
       «Пигалица», которой в этом году стукнет восемьдесят, поясняет:
       — Бузулукский район — это в Оренбурге. Оттуда он родом. А я — я да, прямо на Арбате жила, прямо напротив главной библиотеки имени Ленина. Дом у нас богатый был — номер 19. И прямо в квартире нашей жил поэт Иосиф Уткин, а к нему ходил Маяковский... Подзатыльники крепкие нам давал. Коммуналка, мы, дети, по винтовой лестнице скачем и дразнимся: «Елки-палки, лес густой, ходит Йоська холостой...»
       — Вот вам подзатыльники-то и доставались. Мало, видать... — ворчит ее муж, а глаза хохочут.
       Ну, хохочут, а чего это так изумляет? Ну исполнится ему в нынешнем двухтысячном 82 года, и что?
       
       * * *
       «О ветеранах, как о покойниках, плохо не говорят. Либо хорошо, либо ничего. Но меня эти живые истуканы страшно раздражают, потому что те, кто воевал всерьез в той войне, — погибли.
       Я думаю, что те, кто воевал с немцами и жив сегодня, — это самые крепкие и генетически, и биологически типы, которые в войну берегли себя. А им вот уже скоро второй век подряд — фантастические поблажки, почести и льготы... Я думаю, пора остановиться, сколько можно заботиться о людях, у которых с головой давно не все в порядке? От которых никакой пользы обществу...»
       (Из сочинения на тему «Ветераны Великой Отечественной» ученика 9-го класса Филиппа Ростовцева)

       
       — Фашизм... — говорит Николай Иванович, — это не только, когда по национальностям бьют. Это и по инвалидам, и по старикам. Когда это у нас началось? А не так и давно — лет десять как. Деньги залепили людям глаза. Вот в маршрутном такси одно место бронировать должны для ветеранов. Подходишь, показываешь удостоверение — такого наслушаешься... Ни за что не повезет — выходи из машины, и всё тут.
       — А в парикмахерской так вообще даже на вопрос не ответят, смотрят, как на стенку, — говорит Мария Максимовна. — Пенсионеры для них не люди, потому как подешевле платят. Так вот и уйдешь нестриженой...
       У нее в войну косы были и не думала стричь, хоть и набралось в них вшей целая армия. Но это — когда уже была на Западном и позже на Третьем Белорусском фронте. А поначалу в Москве она, закончив курсы медсестер, принимала раненых то на Белорусском, то на Курском вокзалах. Потом позвали в действующую армию — санлетучка № 745, потом № 9 — товарный поезд без переходов из вагона в вагон. А раненые — в каждом.
       — Поначалу остановок ждала. Спрыгну — и бегом в другой, там втащат, — вспоминает Мария Максимовна. — А потом научилась скакать по крышам вагонов. Поезд идет, вижу — буфер сошелся с буфером, я и прыгаю. Там люки в крыше, голову всуну — меня протащат. Но это летом было хорошо скакать от раненых к раненым. По зиме страшно, скользишь...
       — А Николай Иванович был одним из самых симпатичных раненых, да? — любопытствую я.
       — Нет, когда я его увидела, он уже вылечился от ран, я его уже видела статным.
       — Не жалеючи влюбились, — улыбаюсь я.
       — Чего ж жалеть: высокий, статный, волосы волнистые, вьются — дорого глядеть. А у меня всегда, как на крыше солома...
       ...Его призвали служить в армию в 1938 году, и уже подходил срок демобилизации, когда началась война. Самая длинная служба получилась — семь с половиной лет не был дома. Из погранвойск, в которых он служил, была сформирована 70-я армия. Про его дивизию, сто вторую, высоко отзывались и Жуков, и Рокоссовский — это есть в книгах. А стихи однополчанина, солдата Юрия Зубрицкого помнят только друзья: «Дивизия — сто вторая. Но первая в каждом бою...»
       — Только за один месяц мы прошли с боями больше трехсот километров, освободили 94 населенных пункта. Меня дважды ранило на Курской дуге. Что я помню больше всего — это то, что видно было воздух простым глазом, — задумчиво говорит Николай Иванович. — Просто видно, как он дрожит, качается. К стенке в блиндаже, в землянке прислониться нельзя — толкает. Это «катюши» пошли, артиллерия наша. Немец сдал...
       А его, раненого, подлечив, перевели в оздоровительный батальон. Позже пришлось переквалифицироваться в зенитчики. Зенитки прикреплялись к вагонам санлетучек — защищали от бомбежек.
       — Сопровождали, значит, живую силу от фронта до фронта.
       — Раненых, — очеловечивает слова мужа Мария Максимовна.
       — И вот на одной из станций...
       — Станция Занозная, — снова вмешивается в разговор жена.
       — Ну вышли мы вечером, разбалагурились. И вот, мне кажется, на третий или даже на второй день я ее поцеловал... Вот тебе и занозная!
       — Не помню, — со смехом говорит Мария Максимовна. — Если только в щечку. Таких вещей никому не доверялось.
       
       * * *
       «...Недавно у меня мама лежала в больнице, и была там бабушка парализованная. Я, когда приходила, все время смотрела на нее с недоумением: она себя молча била по груди. Как-то я решилась и подошла к ней спросить, зачем она так делает. Она мне прошептала, что это она сердце свое бьет: «Остановись, остановись, мотор проклятый». Не хотела она жить, потому что считала, что никому не нужна. Ни детям, ни внукам, хотя они у нее есть. Они и в самом деле ни разу не пришли. Ни медсестры, ни санитарки, ни врачи к ней не подходили, никто. Она умерла в день, когда маму выписали. Освободила им койку, как мама говорит. Привезла ее «скорая», и принимать они ее не хотели. Я узнала в больнице адрес и пришла на похороны. Впереди несли ордена и медали — бабушка эта, оказывается, воевала... Я думаю, она умерла не от старости и не от болезней, а от нелюбви, которая ее окружала...»
       (Из сочинения на тему «Ветераны Великой Отечественной» ученицы 9-го класса Ирины Сазоновой)

       
       ...Мало кто выжил под бомбежками в местечке Молодечно, что между Литвой и Белоруссией, — это была массированная атака на протяжении двух ночей.
       — И так ведь раненых везли, а тут их снова ранит! — не сдерживая слез, вспоминает Мария Максимовна. — Ребята раздетые, буквально ползком выбираются из вагонов. И падают. Я их затаскиваю под колеса — там хоть и бьет осколок, но не так сильно. И кричу: не выходите! Не надо!.. Сколько ж погибло тогда — и тяжелых, и уже почти выхоженных! Все пути были разбиты, ни одного целого полотна — неделю потом не могли двинуться в путь... Самолеты эти летели так низко. Одни заходят, бомбят — и другие уже заходят...
       Я пытаюсь перевести разговор, потому что очень уж разволновались мои собеседники. Спрашиваю: когда решили жениться — на войне? Нет, отвечают, на войне вообще о любви ни слова сказано не было. Любили, но не говорили. Говорили письмами, когда разъехались по домам после Победы.
       Она вернулась в Москву старшим сержантом медицинской службы. Он в Оренбургскую область — подполковником. И — год переписки. Целый роман получился в письмах. Только спустя год он решился: «Вот приеду я к тебе. В загс пойдем. Как ты к этому предложению относишься?»
       — Вы ответили положительно? — задаю бестолковый вопрос Марии Максимовне.
       — А куда она делась бы... — самодовольно отвечает ее муж.
       — Ты не больно-то и уверен был, — тут же реагирует она. — Вот отписала разрешение, только тогда и осмелился приехать...
       Я смотрю на них, а они друг на друга. И столько лукавой нежности в этом их встречном взгляде, что я ловлю себя вдруг на мысли, что 80 лет — это еще вовсе не старость. Или это от такой вот любви болезни и возраст разбегаются, держатся на почтительном расстоянии, не рискуют приблизиться? А глупый мальчик пишет про «самые крепкие и генетически, и биологически типы, которые в войну берегли себя...»
       
       * * *
       «Мой дедушка родился уже после войны, а вот его отец, мой прадед, воевал. Но дома нет ничего — ни его фотографий, ни писем с фронта, ни его наград, которых, говорят, было много. Не знаю отчего, но мне так грустно думать, что из-за каких-то переездов меня лишили чего-то очень важного, может быть, самого главного — корней...»
       (Из сочинения на тему «Ветераны Великой Отечественной» ученика 9-го класса Юрия Трунина)

       
       Девятый класс — это ребята 1985 года рождения, ровесники перестройки. Они не жили во времена брежневской геронтократии, когда без ветеранов не проходило ни одно мероприятие. Тогда была крайность — заговорили, заболтали суть, и слово «ветеран» вызывало оскомину. Сегодняшние девятиклассники были маленькими, когда общество качнулось в другую сторону — все старшее поколение вмиг стало судимо, обвиняемо и не было прощено. Их всех поголовно прочно ассоциировали с коммунизмом, а мы всегда «умели чувствовать опасность задолго до начала холодов». И сегодня — очень даже чувствуем. Но по-другому.
       — Сегодня, — говорил мне Николай Иванович, — мы только самих себя и слушаем. Вот, может, потому и эти войны с Чечней начались: потому что забыли, загнали на задворки ветеранов Отечественной. Мы воевали с фашизмом, а эти, нынешние, войны — непонятные. Мы сражались за родину, а там сегодня — за деньги...
       «Сколько можно заботиться о людях, от которых никакой пользы обществу?» — мальчик сочиняет, Филипп. Он не знает истории. В первобытные времена, как только племя начинало расценивать стариков как обузу и лишний рот, — так это племя и загибалось. А выживали и развивались только те, в которых старших, пожилых чтили: они помнят всё, хранят секреты, тайны, они их откроют... Мальчик не знает истории, но честно отражает наше сознание: оно такое у нас сегодня узенькое, как игольное ушко. Все мы понимаем на бессознательном уровне — но эта нить разветвляется, не проходит, да и как ей пройти? У нас анестезия: упал в квартире пожилой, одинокий человек, кричал дня три, умер — ну жаль, да что ж поделаешь. Сегодня вон сколько молодых гибнет. И надо бы остановить войну, и правда там во власти сегодня... Но... это уже твердая власть, меняйте, ребята, тон. Не все там плохи, в том смысле, что некоторые — очень даже ничего. И вообще — иногда лучше жевать, чем говорить...
       Пока все жуют — меняются определения. Это раньше были любопытны всем неопознанные летающие объекты, сегодня — массовые захоронения неопознанных трупов. Это время, говорим мы, такое «бесплотно-капканное». Но на самом деле сочувствуем, сопереживаем бесплотно и расставляем в итоге капканы самим себе...
       
       * * *
       — Мы на 9 Мая обязательно едем в Парк культуры. Один день в году, когда люди подходят, что-то спрашивают, цветы дарят, — говорит мне на прощание Мария Максимовна.
       — А потом оттуда, значит, все к нам — Иванков, Стрельцов, Чупа...
       Им нравится перечислять — пока еще есть кого перечислять...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera