Сюжеты

ПРОЗА. Александр ПОРТЕР

Этот материал вышел в № 31 от 04 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

НАЧАЛЬНИК БУЛЬВАРА Познакомился я с ней с помощью старого прикола: — Девушка, я забыл свой номер телефона, вы мне не подскажете? — А вот у нас в Москве все бульвары бесхозные, — сказал я. — В Москве вообще лучше, — вздохнула она. — А что...


       

 
       НАЧАЛЬНИК БУЛЬВАРА
       Познакомился я с ней с помощью старого прикола:
       — Девушка, я забыл свой номер телефона, вы мне не подскажете?

       — А вот у нас в Москве все бульвары бесхозные, — сказал я.
       — В Москве вообще лучше, — вздохнула она. — А что вы делаете в Херсоне?
       — Приехал на переговоры с моими украинскими партнерами, — соврал я.
       — А-а-а... — она посмотрела на меня, как на покойника. — А в какой гостинице вы остановились?
       Я назвал.
       — Не, я туда не хожу... Там эта сука Наташка!
       — Тоже начальница, что ли?
       — Строит из себя деловую колбасу, — ушла она от ответа. — А я так скажу, — выпалила она, подумав. — В гробу я ее видала! А знаешь, почему?
       — Почему?
       — Потому что ты мне просто понравился. И пусть не думает...
       Я понял, что меня ждет халява.
       — А ты не по рыбе? — осторожно спросила она меня уже в постели.
       — Нет, — сказал я, понюхав свои руки. — А что?
       — Это хорошо, а то вот Гарик из Питера по рыбе был... — печально пропела она, как будто из Шопена.
       — А что было с Гариком?
       — Нет, ну если ты не по рыбе, тогда не страшно, — успокоила она меня. — Если, конечно, не наркота...
       — Нет, я по сгущенке, — опять соврал я.
       — Это ничего, — успокоила она меня еще раз. — Слушай, а хочешь, я тебя с Генкой познакомлю? — Она по пояс высунулась из-под одеяла. — Вот такой мужик!
       — А он не по рыбе?
       — Не, это папашка мой!
       — Да это как-то не входило в мои планы... — хотел отказаться я.
       — Между прочим, он и есть начальник бульвара. У вас же в Москве нет начальников бульваров, сам говорил.
       Мне было интересно, и мы пошли. По пути зашли в магазин, чтобы взять водки.
       — Бери сразу две, — предупредила она, — а то первая у папашки только на опохмел.
       И действительно, первую он выпил сам, сосредоточенно и молча. Потом посидел, глядя на меня в упор — откуда, мол? — и сказал:
       — Ну что ж, давай помянем!
       Речь, видимо, шла о Гарике, который по рыбе.
       Помянули. Я оглядел обстановку. Это был какой-то сарайчик, где стояли лопаты, метлы, носилки, грабли. И маленький столик, и топчан, на котором мы сидели.
       — Я ему говорил, — совсем ожил папашка, — на кой тебе этот Питер? Женись на Галюхе, возьми себе мой бульвар и живите спокойно. А он: да я, мол, в Питере родился, все такое... Вот тебе и родился! А ты, значит, из Москвы? Из Москвы у Галюхи тоже один был, — обрадовал он меня. — Давай помянем, что ли... Как его звали-то, Галюх?
       — Григорий, — вздохнула она.
       — Точно, Григорий. Вот я ему тоже говорил: возьми бульвар и живите спокойно. А он: да чего я тут забыл?.. Вот тебе и забыл!
       — Папанька, чего человека пугаешь! — крикнула дочка. — Он по сгущенке.
       — А... ну это ничего... Но все равно скажу тебе: возьми бульвар и живите с Галюхой спокойно. А то вот этот-то... Как его, этого из Тбилиси, который с игрушками? — обратился он к дочке.
       — Папанька, да что ты заладил? Хорош, что ли! Мы пошли...
       Я не сопротивлялся. А в дверях папаня, держась за косяк, все втолковывал вслед:
       — Возьми бульвар, не пожалеешь!
       — Жалостливый он, — объяснила она. — И мне добра хочет. А то вдовой-то...
       — А почему он всем советует взять бульвар?
       — А что, возьмешь? — она посмотрела на меня ласково и с надеждой.
       — Да на кой он мне? — само собой вылетело у меня, и мне тут же стало страшно.
       — Ну как же... Все-таки целый бульвар, а не что-нибудь, — стала она охотно и, как показалось, привычно объяснять. — А главное, кому ты нужен-то будешь с этим бульваром? Даже лучше, чем сгущенка...
       Но я не согласился. И в тот же вечер улетел в Москву. Живой и невредимый. Всю прелесть чего я целиком почувствовал только тогда, когда самолет приземлился во Внуково.
       Но нет-нет да и представится мне теплый Херсон, теплая Галюха и я сам — начальник бульвара, никому, слава Богу, не нужный. Хотя, подумать, что мне угрожает?
       
       
       УМНЕЙШАЯ ПОРОДА
       Я присел во дворе покурить. Рядом сидел сухонький дедок в бейсболке «Найк» и телогрейке. Дедок выгуливал таксу.
       — Вот ты думаешь — такса! — сказал дедок. — Вот ты думаешь — маленькая!
       — Ну, — ответил я.
       — Это ты так думаешь, а она так не думает!
       — Ну и что? — не понял я.
       — А то... Вот ты думаешь, что она глупая, а она так не думает!
       — Ну и что?
       — Ну и что, ну и что... Выпьешь?
       Дедок достал из кармана телогрейки четвертинку, уже начатую, и как будто ждал кого-то — два граненых стаканчика.
       — Вот, положим, овчарка, — продолжал дедок. — Она смотрит на мою таксу и думает, что она сильней ее. А такса так не думает. Во какая порода интересная!
       Я решил вопросов не задавать.
       — Я вот ей скажу: фас! И она на кого хочешь прыгнет. А знаешь, почему? Потому что она не думает, что она маленькая. И думать не собирается!
       Дедок брызнул еще по чуть-чуть.
       — А в седьмом подъезде этот дурак поросенка держит, бультерьер называется. И он думает, что он сильней моей таксы...
       — Кто? — перебил я все-таки.
       — Кто, кто... Бультерьер, понятно. Он думает, что сильней моей таксы. Такой же дурак, как его хозяин!
       — Почему?
       — А потому, что она-то так не думает, как его хозяин, этот дурак.
       — Почему?
       — А потому, что моя такса так не думает! Понял? И она поэтому этого крокодила в клочья может!
       — Ну уж?..
       — Вот тебе и «ну уж»... Спорим?
       — Ладно, верю, — согласился я на всякий случай.
       — Вот я скажу ей: фас, — продолжал дедок воодушевленно, — и ты убежишь!
       — Чего я тебе сделал?
       — Я к примеру... Еще налить?
       Мы допили его четвертинку. И тут вдруг откуда-то сверху раздался женский крик:
       — Тебя, паразита, долго ждать-то?!
       — Во! — сказал дедок и показал пальцем вверх. — Уже орет. Тридцать три года с ней живу, и она все время думает, что умней меня. А сама и дура!
       — Почему? — я немножко захмелел.
       — А потому, что я так не думаю! — дедок сплюнул и помолчал. — А ты говоришь, почему я таксу держу? Умнейшая собака! — дедок вынул из другого кармана телогрейки еще одну четвертинку. — Спрячь у себя. Я сейчас вернусь. Белье ей отожму и вернусь. Шесть секунд!
       И дедок пошел с таксой к подъезду. На полпути он обернулся:
       — Сейчас вернусь. Ты мне понравился, в собаках понимаешь...
       Я ждал его долго, но так и не дождался. Оказалось, он умер. Я узнал это только через три дня, когда во двор приехал катафалк.
       Такса теперь бегает по двору одна. Но когда другие собаки, побольше, пристают к ней, она ни на кого не бросается, а спокойно, с достоинством и наплевательски медленно отходит в сторону. Или действительно понимает, что она сильней? Или просто хозяин никогда не говорил ей: фас?
       А четвертинку я выпил на девятый день. Жаль, не знал, как звали…
       
       
       ВСТРЕТИМ — ПРОВОДИМ
       Осенью из Израиля приехала Римма Яковлевна. Она привезла из Израиля пять турецких дубленок, чтобы сделать здесь небольшой бизнес. Римма Яковлевна не была на бывшей родине десять лет и думала, что у нее оторвут эти дубленки прямо в Шереметьево.
       Она пробыла в Москве месяц. В восемь утра она уезжала со своим товаром в Лужники и с ним же возвращалась обратно в восемь вечера.
       — Я приеду в Израиль и оторву этому Фиме яйца! — ругалась Римма Яковлевна. — Нет, я не буду отрывать ему яйца. Я пошлю его в пустыню Негев продавать песок бедуинам!
       Фима приходился кому-то кем-то, но родственником. Видимо, он и надоумил Римму Яковлевну обогатиться таким образом.
       А через месяц Римма Яковлевна отдала свои дубленки за полцены какой-то товарке с Лужников и была рада, что хоть оправдала дорогу.
       Была осень, золотился октябрь. И Римма Яковлевна говорила мне, не глядя в глаза, а глядя куда-то в сторону летного поля:
       — Ты знаешь, там нет осени, — и помолчала. — У вас тут многое изменилось... И вот теперь ты спроси меня: зачем я уезжала? Но что теперь говорить...
       И Римма Яковлевна пошла переходить границу.
       А весной приехал сам Фима.
       — Ну как бедуины? — спросил я его в Шереметьево.
       Он понял.
       — Бедуины... Она думает, что торговать — это стоять. Торговать — это думать! Подожди, я получу багаж...
       Фима привез семь дубленок.
       — На лето глядя? — удивился я.
       — А что, зимы-таки больше не будет никогда?
       И на следующий день с утра пораньше он утрамбовал товар в такси и отправился в Лужники.
       К середине дня он уже вернулся. И пустой.
       — А где?.. — испугался я.
       Но Фима был весел.
       — Она думает, что торговать — это стоять. Торговать — это думать! Я хотел по полторы, но почувствовал, что он не возьмет, потому что он уже потный. Тогда я говорю ему: «Я хотел по три, но ладно, отдам за полцены, потому что у меня самолет». И он взял сразу все! А куда он-таки денется?
       И Фима бросил на стол пачку долларов.
       — Бедуины... Она сама жена бедуина, да простит меня покойный Сема!
       Фима улетал через день. Он еще хотел сходить в Третьяковскую галерею. Изначально Фима был из Канева, и, когда он в прошлой жизни приезжал в Москву, он почему-то всегда ходил в Третьяковскую галерею.
       — Ничего не узнал, — говорил Фима в Шереметьево. — Даже «Иван Грозный убивает своего сына». Или я давно не был в Третьяковке?.. Тут у вас вообще многое изменилось. Есть о чем подумать... — Фима замолчал и посмотрел в сторону летного поля. Была весна, светился апрель. Фима повернулся ко мне. — Там не разберешь, это что? Там все время лето. Да, кстати, летом собиралась приехать Лида. — Фима опять умолк. — Нет, ты скажи, а что бы я делал в Каневе? Я — и Канев... Ладно, давай целоваться...
       Фима улетал в свой Аштдот. Аштдот — это еще меньше Канева.
       Лиду я не помнил, но встретим, проводим. Интересно, с чем приедет она?
       Мне кажется, дубленки — это просто не совсем удачный повод лишний раз приехать. Ну не может же такого быть — еврей и приехал просто так. Ведь будут смеяться!
       
       
       Как известно, о поэтах лучше всего пишут поэты, соответственно о писателях — писатели (не критики). А о каком же писателе лучше всего напишет писатель, как не о себе самом. Только возможность редко выпадает. Вот мы и решили предоставить такую редкую возможность новому автору нашей библиотеки Александру Портеру.
       
       Авторская справка
       Портер Александр Львович. Родился в 1946 году в Ленинграде.
       После окончания факультета журналистики МГУ работал на иновещании Гостелерадио и писал репортажи о вечной дружбе советского и чехословацкого народов. Вследствие чего получил сильную душевную травму и на нервной почве увлекся сатирой.
       Определенное время в качестве фельетониста журнала «Крокодил» много ездил по стране и бичевал имеющиеся кое-где порой отдельные недостатки. Вследствие чего получил сильную душевную травму и на нервной почве увлекся юмором. На этой же почве стал лауреатом премии «Золотой теленок» «Литературной газеты» и Международного конкурса «Алеко» (Болгария) за лучший юмористический рассказ.
       Вследствие известных реформ последнего времени и особенно событий августа 1998 года получил сильную душевную травму, так как понял: у нас все само по себе настолько смешно, что никакой юморист ничего не добавит. На нервной почве увлекся так называемой серьезной прозой. Образцы прилагаются.
       В творческих планах — написание серьезного балета.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera