Сюжеты

Андрей ЧЕРКИЗОВ: У МЕНЯ АТРОФИРОВАЛСЯ ОРГАН, ОТВЕЧАЮЩИЙ ЗА СТРАХ

Этот материал вышел в № 34 от 18 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

У МЕНЯ АТРОФИРОВАЛСЯ ОРГАН, ОТВЕЧАЮЩИЙ ЗА СТРАХ В Советском Союзе была только одна история, четко сформулированная и неприкосновенная. В постсоветские времена мы обнаружили, что не все прошлое укладывается в привычную схему. Историков...


У МЕНЯ АТРОФИРОВАЛСЯ ОРГАН, ОТВЕЧАЮЩИЙ ЗА СТРАХ
       
       В Советском Союзе была только одна история, четко сформулированная и неприкосновенная. В постсоветские времена мы обнаружили, что не все прошлое укладывается в привычную схему. Историков «новой волны» народ окрестил презрительным «переписчики». «Переписчики» оказались, кроме того, еще и «продажными журналистами».
       Так «переписчики», «продажные журналисты» или все-таки «новые историки»? Об этом мы решили поговорить с Андреем ЧЕРКИЗОВЫМ. По его сценарию совсем недавно режиссер Николай Досталь снял документальный фильм «Россия, ХХ век. Взгляд на власть», который скоро будет показан на канале НТВ

       
       — Появление такого большого количества историко-документальных фильмов — это попытка очередного «перемывания косточек» истории?
       — Истории нельзя «перемыть косточки», это она нам их перемывает. Может быть, это попытка найти ответы на те вопросы, которые нас мучают. Когда я делал свой фильм, у меня была сверхзадача. Я счел нужным рассказать своему сыну, внуку, которого еще нет, своей стране ее историю. Рассказать то, что я посчитал самым важным. От чего мне хотелось бы предостеречь, а что — напомнить.
       — О каких периодах истории вы будете рассказывать?
       — Козьма Прутков предупреждал: «Нельзя объять необъятное». Мой фильм называется «Россия, ХХ век. Взгляд на власть» и оговорен временными рамками: 1901—1991 годы. Я не стал затрагивать последнее десятилетие. Большое видится на расстоянии. Потом, когда ты связан объемом, форматом, то начинаешь выбирать некие, самые значимые моменты.
       И такими значимыми точками я обозначил:
       во-первых, расказачивание;
       во-вторых, Кронштадтский мятеж;
       в-третьих, Большой террор;
       затем — секретные протоколы и Катынь, Финскую войну и новочеркасскую трагедию.
       Мне было интересно, как власть реагировала на претензии тех, кто действительно делал революцию (Кронштадтский мятеж), или тех, по словам самой власти, благодаря которым и для которых она и существует (новочеркасские события). Вообще этот мотив прослеживается на протяжении всех серий.
       Кроме того, было интересно, каким образом репрессивная политика внутри страны оборачивалась подлой внешней политикой. Впервые, например, мы открыто говорим о том, что с 1 сентября 1939 года до 22 июня 1941 года Сталин был союзником Гитлера во Второй мировой войне.
       — А какие времена в ХХ веке лично для вас являются самыми неприятными?
       — «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Мне трудно об этом говорить, потому что даже в самые тяжелые времена люди рождались, влюблялись, счастливо жили. Все же я думаю, что самый неприятный период — это власть большевиков (1917—1991 годы). Да и Первая мировая война, с которой, собственно, и начался ХХ век; конечно, ядерная бомбардировка Америкой Японии как начало новой атомной эры; и агония Советского Союза.
       — Где вы отбирали хронику для фильма, ведь большинство советской кинохроники рассказывает не о том, что хочется увидеть сейчас?
       — Кинохроника по определению не может быть ангажированной. Если она не постановочная.
       — Но камеру всегда можно повернуть налево, направо, чтобы не было видно того, что не соответствует идеологии, каким-то установкам власти...
       — То, что сделано, например в «Обыкновенном фашизме», это — абсолютная хроника плюс ироничный текст Михаила Ромма. И на этом стыке родилось великое кино. В любом случае историко-документальный фильм — это все равно, что конструктор «Лего»: вы берете и складываете свой мир.
       Любой исторический фильм является авторским. Гениальная Лени фон Рифеншталь, конечно, продала душу дьяволу. Но она — гениальная. Потом мы забудем, что какие-то кадры были специально смоделированы нацистами. Все равно ее фильм «Триумф воли» останется классикой. Без него вы не сможете понять нацистскую Германию.
       — И все-таки, почему вы уходите в прошлое? Вам понятно настоящее? Оно вам надоело?
       — Странный вопрос, ведь я только тем и занимаюсь, что говорю каждый день на «Эхе Москвы» о настоящем. И я, наоборот, рад тому, что мне представляется возможность немного оглянуться.
       — К вопросу о сиюминутном. Не кажется ли вам, что сегодня в России рождается новый жанр — иронического политического комментария?
       — В жанре политического комментария, сколь я знаю, никто не работает ежедневно. В похожем стиле, правда с меньшей периодичностью, работает Максим Соколов в «Известиях». Но это немного скучно: он однажды нашел определенный «манок» и продолжает в него свистеть. Поэтому я давно перестал читать Соколова.
       К тому, что происходит в стране, следует относиться с иронией, иначе придется мылить веревку. Мне очень не нравится, как заносит Михаила Леонтьева. У Виктора Шендеровича же блистательное чувство юмора и очень точное чувство морали.
       — Какова, на ваш взгляд, цель этого ироничного жанра — предупреждать общество, что власть ему готовит очередную пакость?
       — Лично я занимаюсь тем, что просто реагирую на эти пакости. В самом начале, в 1991 году, когда этот жанр только был задуман мною, формула его была такова: взгляд обывателя на то, что сегодня происходит в его государстве. Затем я стал «промывать» мозги, потому что головы населения настолько замусорены за все годы советской власти, что там образовалась уж очень большая закупорка. И все время говорить: «Ребята, осторожнее! Это хорошо бы посмотреть с такой точки зрения, а это — с противоположной». Я выполняю функцию ассенизатора. Когда мне было 6 лет, меня спросили: «Кем ты хочешь быть?» Я ответил: «Говновозом». И это в профессорской-то семье... Конечно, фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. И вот я стал-таки золотарем.
       — Не кажется ли вам, что вы просто навязываете свое мнение, оставляя людей без права выбора?
       — Всякое высказанное мнение есть мнение навязанное. Если человек этого не хочет, то он молчит в тряпочку. «Навязывание мнения» проявляется в другом — когда совершается некая атака на мозги, например телевидением. Когда на всех телеканалах призывают голосовать за «Единство» и не голосовать за «ОВРаг» — это навязывание. А когда человек просто высказывает свое мнение, это нормально. Всегда есть возможность переключить канал или настроить волну на другую станцию.
       — Существует ли для вас какая-нибудь цензура — внутренняя или внешняя?
       — Внешней цензуры нет никакой. А для себя я руководствуюсь двумя принципами: во-первых, не навредить ни себе, ни радиостанции, а во-вторых, не нарушать закон. Я хотел бы посмотреть на того человека, который постарается мне что-то отцензурировать. Иногда, когда у меня возникают творческие сомнения, я даю почитать текст своим коллегам, но не на предмет цензуры, а для того, чтобы проверить: все ли будет понятно слушателю.
       — Правда о сильных мира сего всегда воспринималась ими болезненно. На вашем примере это очень хорошо видно: у вас постоянные суды, допросы...
       — Я к сильным мира сего не имею никакого отношения. Однако мне к судам не привыкать. В 1987 году после моих статей про общество «Память» и о том, что корни антисемитизма — в ЦК КПСС, я пережил три гражданских процесса, и все эти три процесса я выиграл. Я был уголовник № 1 для Верховного Совета РФ, когда в декабре 1992 года по их требованию Генеральная прокуратура возбудила против меня уголовное дело за то, что я якобы оскорбил Хасбулатова. Его потом закрыли за отсутствием состава преступления. В общем, я уже пуганый, и у меня атрофировался орган, отвечающий за страх.
       — А вообще существует ли в России свобода слова?
       — Думаю, что да. Ведь свобода слова — улица с двусторонним движением. Это ведь не только позиция государства, это еще и позиция человека пишущего, говорящего.
       То есть вопрос свободы — это не только вопрос разрешенности, но и вопрос внутреннего самочувствия и самореализации. Нет большего цензора, чем тот зверь, который сидит внутри самого журналиста.
       — Закрытие передачи «Час Быка» на НТВ из-за ваших резких слов в адрес Лукашенко — это ли не ограничение свободы слова?
       — Нет, это не ограничение свободы слова. Это — интересы работодателя, у которого есть своя логика, стратегия, тактика. НТВ не захотело ссориться в тот момент с белорусскими властями и приняло решение о закрытии передачи.
       — Говорят, что именно вы по отношению к Доренко ввели понятие «нерукопожатный журналист»?
       — Собственно, термин этот ввел я, но не я его придумал. Я же услышал его как-то в Париже от русской эмиграции и предложил. Вообще же я не сторонник мести и не сторонник пожизненного приговора. Если увижу, что человек осознал свои ошибки и пытается вылезти из навозной кучи, в которую он загнал себя сам, тогда я, может быть, подам ему руку.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera