Сюжеты

ХРОНИКА ТРЕХСОТЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Этот материал вышел в № 35 от 22 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Бертольд Брехт «Мамаша Кураж и ее дети». Театр имени Моссовета, постановка Павла Хомского, сценография Марта Китаева ВЕРБОВЩИК: Разве здесь сколотишь отряд, фельдфебель? Прямо хоть в петлю полезай. ...У них нет ни честного слова, ни...


       
       Бертольд Брехт «Мамаша Кураж и ее дети». Театр имени Моссовета, постановка Павла Хомского, сценография Марта Китаева
       
       ВЕРБОВЩИК: Разве здесь сколотишь отряд, фельдфебель? Прямо хоть в петлю полезай. ...У них нет ни честного слова, ни верности, ни чувства долга. Я здесь потерял веру в человечество, фельдфебель.
       ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ: Слишком давно здесь не было войны — это сразу видно. Откуда же и взяться морали?
       Свет над сценой багрово-синий, фугасно-зажигательный и гангренозный. Скошены, точно взрывной волной, могильные кресты. Неопределенной конфессии, но, понятно, солдатские... Фельдфебель и Вербовщик одеты по-походному, в лохмотья камзолов дармового брабантского сукна. Поверх — камуфляж и черные шерстяные маски спецназа.
       Пьесу о жилистой и семижильной полковой маркитантке, волокущей свой фургон сквозь резню, чуму, полынь и пепелища Тридцатилетней войны, писал беженец из Третьего рейха. Тексты ХVII века сжаты в репликах и ремарках. «Уже шестнадцать лет длится великая война за веру. Германия лишилась доброй половины жителей. ...Зачем пахать? Вырастет только чертополох. Говорят, в Померании в деревнях съели уже всех младенцев, а монахини грабят людей на больших дорогах». В 1618—1648 годах так оно и было.
       И пьеса весело датирована. 1939 год. Перед самым нападением Германии на Польшу. (Обстряпанным, как из школьных программ известно, с точностью до наоборот — как нападение Польши на Германию.)
       Войны, как волны, набегают, отражаются друг в друге. От Троянской до Пунических, от Тридцатилетней до Второй мировой — все похожи. Россия рубежа ХХI столетия, как зачарованная, вглядывается в историю Германии эпохи Брехта. Чего ищет? Десять отличий от себя самой.
       Но профессиональная, внушающая полную меру уважения премьера Театра имени Моссовета более напоминает о серии «Исторические картины», затеянной интеллигентами-подвижниками в Петрограде эпохи нэпа, нежели о язвах современности.
       Может быть, именно настойчивость гражданских аналогий вызывает реакцию отторжения. Предсказуема смесь буфов с бронежилетами, красный свет, знаменитый зонг о мертвом солдате, которого выкопали из братской могилы и признали годным к строевой... Предсказуем Брехт. Злят ударные сцены. Интендант сбывает мамаше Кураж боеприпасы:
       — ...Мешок с пулями за два гульдена. Это дешево, но мне нужны деньги, потому что полковник уже два дня пьет с офицерами, и весь ликер вышел. ... Вы сегодня же вечером можете тихонько продать этот мешок интенданту четвертого полка за пять гульденов, даже за восемь, если дадите ему расписку на двенадцать. У него вообще не осталось боеприпасов.
       Но поднимаешь глаза. Высоко над подмостками — инсталляция, точно герб на вратах истерзанного готического города. Разбитые органные трубы перевиты не то госпитальным бинтом, не то опаленной шелковой лентой. Гусиные перья хронистов, стальное предвоенное перо Брехта, обломки флейты-позвоночника блещут в дымных сценических облаках...
       И почему не жалеть именно ту храбрую, сметливую, циничную, верную своим детям до последнего немецкую Гекубу ХVII века, которую играет Валентина Талызина? И ее сына Эйлифа (А. Бобровский)... Он добывал фураж для полка самоотверженным разбоем и был герой. А когда вломился в чужой двор в мирное время, ибо ничего более не умел, — его казнили по приговору трибунала.
       И как не жалеть другого ее сына, Швейцеркаса (Е.Золиков), расстрелянного за неуместную честность... Дочь, блаженную Катрин (М. Кондратьева), в детстве онемевшую от испуга. Рыжую, в венке из шелковых маков, девицу Иветту (И. Климова), пущенную по рукам войной... Штабного повара (А.Васильев), тянущего фургон вместе с маркитанткой по выжженным землям...
       Лучшая сцена спектакля — та, в которой Кураж выбирает: либо любовник и трактир в Утрехте, либо увечная дочь и зима на большой дороге.
       — Я ему сказала, что плевать мне на Утрехт... Ты и я — мы не годимся для трактира. На войне для нас еще найдутся дела. ...Ну вот, он вышел из нашего дела, а больше я никого не приму. Потянем дальше вдвоем. Ничего, и этой зиме тоже настанет конец. Впрягайся, а то еще пойдет снег.
       Полутьма. На сцене — три понурые фигуры в лохмотьях. Никаких новаций. Никаких фальшивых нот. Потому сердце сжимается от простоты рассказа о Тридцатилетней войне в одном отдельно взятом фургоне.
       Так же прост финал, знаменитая сцена: немая Катрин бьет в барабан, спасая спящий протестантский город Галле, к которому тайно идет католическое войско. Война длится восемнадцать лет кряду и пощады не знает уже давно. (В пьесе действуют исторические лица. Именно тот главнокомандующий Тилли, которому мамаша Кураж продает на обед ученого каплуна, истребил в 1631 году богатый ганзейский Магдебург.)
       Катрин барабанит под прицелом. Город Галле спит. Фермерша (Г. Дашевская) шепчет, стоя на коленях у рампы:
       — Отче наш, услышь нас, только Ты и можешь помочь, нам недолго погибнуть, мы люди слабые, у нас нет ни пик, ни копий, и нет у нас смелости...
       И вот тут вдруг видишь мысленно: железнодорожные пути, бурые воды реки, белые блочные окраины нынешнего Галле. Они насквозь протравлены большой социалистической химией. И точно таковы, как окраины любого нынешнего областного города к востоку от Эльбы.
       — Мы во власти Твоей, вот так же и город, он тоже во власти Твоей...
       И от силы шепота под прицелом спектакль перестает быть благородно-историческим.
       А язвительные намеки Брехта все же пока не ужасают.
       Ужасают развешанные перед 9 Мая рекламные щиты с призывом: «В Третье тысячелетие — без войны!». Ничего страшнее и тошнее на больших дорогах Москвы я не видела давно.
       Барабанное, квадратно-гнездовое «Миру — мир!» почему-то так не пугало, как этот слоган.
       
       P.S.
       А в «Дневнике на клочках» Ф. Г. Раневской есть запись: Брехт в начале 1950-х взял с нее слово сыграть Кураж на этих самых подмостках. Но для Раневской Театр им. Моссовета тех лет так никогда и не поставил эту пьесу.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera