Сюжеты

СЕРДЦЕ — ЭТО ОРДЕН, КОТОРЫЙ НОСЯТ ВНУТРИ

Этот материал вышел в № 36 от 25 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Либо в груди, либо в земле У этой драмы есть вещдок — им является сердце. Да, натуральное человеческое сердце, заключенное в колбу с формалином. Впрочем, то, что в колбе, имеет мало общего с органом, нагнетающим кровь, отбивающим ритм, а...


Либо в груди, либо в земле
       
       У этой драмы есть вещдок — им является сердце. Да, натуральное человеческое сердце, заключенное в колбу с формалином. Впрочем, то, что в колбе, имеет мало общего с органом, нагнетающим кровь, отбивающим ритм, а иногда и аритмию, рождающим пульс. Оно некогда страдало от любви и ненависти, от... Прислушайтесь к себе, и вы все поймете. Разве мы первый день в плену у собственного сердца?
       А ереванский юрист Ашот Тадевосян без малого лет тридцать в плену у сердца своего великого друга, армянского поэта Паруйра Севака. Оно, хоть и друга, но все же чужое сердце сделало последние десятилетия его жизни мучительными и тревожными.
       Сам виноват. Верно. Однако случившееся не откорректируешь.
       Случилось же вот что.
       17 июня 1971 года в автомобильной катастрофе погиб талантливейший поэт. Правда, правда, талантливый. А зачем вас убеждать? Не лучше ли дегустаторам поэзии преподнести несколько строк?
       Грудь моя — посмотри —
       Лацкан для ордена.
       Орден — сердце,
       Носят его внутри.
       В «Задании вычислительным машинам и точным приборам всего мира» Севак писал:
       «И сопоставьте — бетховенская глухота
       связана ли с возмущениями в атмосфере,
       с мощными взрывами на потрясенной
       земле,
       и, если связь существует, прошу, поясните,
       что, современники, можем мы в будущем
       ждать:
       множество новых Бетховенов мир
       осчастливит
       или количество глухонемых возрастет?»
       Время сняло с повестки дня этот вопрос. Чем ущербны метафорические глухонемые? Бог с ним, что они не могут сочинить музыку, они не слышат бетховенскую!
       Но и это полбеды, есть, оказывается, глухота похуже

       

 
       Моргвыводы патологоанатома
       Изувеченного поэта с места автокатастрофы перебросили в Араратскую райбольницу. Туда поспешили известные медики. Увы. Удар пришелся в висок, и Паруйр Севак, можно сказать, скончался мгновенно.
       Тело из райцентра перевезли в ереванский морг. Столица гудела слухами: секретные службы убрали неугодного мастера, катастрофа, дескать, была подстроена. Молодежь преклонялась перед этим оригинальным поэтом, выделяя его среди сонма бездарных виршеплетов на первую полосу праздничных номеров газет.
       Севак любил пить, говорил, что думал, писал крепко и честно... Разве этого мало, чтобы попасть в немилость у власти — тогда, да и сейчас? Смерть подытоживает жизнь обыкновенного человека, а для поэта подлинного физическая кончина — точка отсчета новой поэтической жизни.
       О гибели поэта моментально доложили наверх. Бюро ЦК Компартии после коротких дебатов решило предать тело земле в родной деревне Севака. Якобы такова была воля покойника. Что бы ни говорили, а немаловажно все-таки, где определят последнее пристанище человека. Паруйра Севака намеренно унизили, лишив его достойного места в усыпальнице национальных светил.
       И юрист Ашот Тадевосян, чрезмерно эмоциональный, быстро воплощающий чувства в действия, взялся по-своему восстановить справедливость. Узнав о решении ЦК, он помчался в морг и на коленях вымолил у патологоанатома... сердце покойного друга! Врач опешил от такой безрассудности и даже слушать не желал этого сумасшедшего человека, ворвавшегося в прозектуру. Отдать ему сердце Севака? Зачем? Почему нет команды сверху? Что за ненормальный друг?
       Тот безостановочно говорил о любви поэта к Комитасу, о сердце Шопена, похороненном поляками в Польше, об участи Байрона: часть праха в Греции, часть — в Лондоне, в Вестминстерском аббатстве...
       И врач дрогнул. Он аккуратно опустил сердце в колбу с формалином и вручил этому сумасшедшему человеку. Ашот Тадевосян, замаскировав драгоценный груз, поспешил домой. Теперь они были неразлучны: два сердца двух товарищей. Боже, как много мистики в этой истории! Но она — чистая правда от начала до конца.
       
       Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!
       Десять лет он хранил сердце у себя дома, потом еще пятнадцать лет в рабочем сейфе. И добивался, добивался достойного его захоронения в пантеоне. К тогдашнему президенту Левону Тер-Петросяну обращался, к Католикосу всех армян, в Союз писателей, мэрию, Министерство культуры... Последнее ведомство пощадило сердечного пленника и велело Музею литературы и искусства взять «экспонат» на хранение.
       В воскресный день я позвонил в дирекцию музея доктору филологических наук Генрику Бахчиняну.
       — Хотелось бы навестить...
       — Не продолжайте, я догадываюсь.
       Я быстро собрался и поспешил в музей. Директор позвонил хранительнице, и мы спустились в подвальный этаж, где в сумеречной прохладе на полочке стояла колба с сердцем великого поэта. Только глянул мельком и отвернулся. Что-то инфернальное было в этом, с позволения сказать, музейном экспонате, реликвии. Вернее будет сказать, неестественное, как если бы в колбе хранилась рука Родена или нога Эдуарда Стрельцова, или еще кошмарнее — язык Цицерона...
       — Что-то надо делать, — вздохнул директор. — Я знаю ваши старания в этом направлении, — еще раз перевел дыхание доктор литературы.
       Каким видится выход из столь деликатной и драматичной ситуации?
       Случай и впрямь уникальный, истории доселе не известный. Минула четверть столетия, а севаковское сердце до сих пор лежит в формалине — лежало оно на полке в шкафу, затем его прятали в сейфе, наконец, пристроили в музейном запаснике. А хоть бы была эта колба с драгоценным содержимым выставлена на всеобщее обозрение посетителей — что в этом, скажите по совести, хорошего? Не одни ведь медики ходят в музей, а человеку обыкновенному видеть сердце в растворе, право, — как бы поделикатнее выразиться, — жутковато. В конце концов, сердце — не полковое знамя, у которого всегда стоят на часах и которое выставляют напоказ как символ воинской чести и славы.
       Никому не дано предугадать день собственной кончины. Севак ушел из жизни внезапно, по воле, как уверяют, рокового случая. Ему ли, поэту во цвете лет, писать завещание с указанием места последнего своего пристанища? Но тогдашние власти решили предать земле поэта в родной деревне — навечно прописав его там, они как бы отлучили от нас, поклонников севаковской поэзии, и разлучили с великим его сородичем, братом по духу, увековеченным в бессмертных строчках — Комитасом. Где преклонить колени в минуту безысходной скорби по поэту, в час высокого уважения к его памяти? Севак и Комитас, разведенные во времени и пространстве, могли бы встретиться — на малых и освященных народной любовью кладбищенских метрах, под сенью деревьев... Вот когда неумолкаемый колокол памяти прозвучит над пантеоном... Там, где покоится прах Сарояна и Сарьяна, Хачатуряна и Параджанова, там, где нашли покой великие, куда мы в последний путь проводили людей, ставших гордостью армянского народа, — там, в национальном пантеоне, место севаковскому сердцу. И если из далекой Америки привезли прах Сарояна и достойно предали отеческой земле, то неужели мы не в силах захоронить сердце поэта, не побоимся признать великомученика, поэта горькой судьбы?
       Да, поэты умирают в небесах, да, бессмертие их — в бессмертии творчества, да, образы великих негасимы прежде всего в наших душах... Однако мучительна для сознания мысль, что сердце любимого художника занесено в музейный реестр, в перечень неживых экспонатов.
       
       Пофигисты, кричите «Ура»
       Как это называется — фетишизация вещи или человеческих органов? Хранят плащаницу Христа, пуговицу Ильича, перо, которым писал Чехов, трубку Черчилля... В книге «Рейн» Виктор Гюго рассказывает о своем посещении Ахенского собора. Войдя во внутрь, он увидел плиту из черного мрамора над Карлом Великим. Его уже не было под этим камнем: Фридрих Барбаросса приказал выкопать останки императора, а Католическая церковь разобрала царские останки по косточкам, как это делают со святыми, и выставила на всеобщее обозрение реликвии. В ризнице священник показывал их «по установленной таксе — за 3 франка 75 сантимов мне удалось увидеть десницу Карла Великого, десницу, которая держала земной шар... После руки я увидел череп, тот самый череп, под которым созрела мысль о новой Европе, — ныне всякий церковный сторож может постучать по нему ногтем». Гюго продолжает: «Кроме черепа и руки, в шкафу хранятся: рог Карла Великого... нательный крест... прелестный ковчежец для мощей... веревка, которой был связан Иисус Христос во время крестного пути... кусочек губки, пропитанный желчью, которой его поили, когда он, распятый, висел на кресте; наконец плетеный пояс девы Марии и кожаный поясок Иисуса Христа».
       В Ереванском музее литературы и искусства, кроме заформалиненного севаковского сердца, мне показали черепные кости умершего в двадцатилетнем возрасте талантливого западногерманского поэта Петроса Дуряна. Умер он в девятнадцатом веке и был предан константинопольской земле. Как-то на месте захоронения юноши начались строительные работы, ковш бульдозера стал глубоко копать и докопался-таки до останков Дуряна. Бульдозерист заглушил мотор и, сорвав шапку, нервно вытер враз вспотевшее лицо. Тут же сообщили армянскому патриарху Константинополя, который прибыл на место и определил, что потревожены останки поэта. Собрал собственноручно кости, сложил в мешочек и отправил в Ереван. Здесь профессор Джагарян по косточкам восстановил облик Дуряна, чьи фотографии не сохранились. И вот я вижу перед собой череп юноши, который безумно рано предчувствовал свою смерть.
       
       Когда две слезинки падут
       Из темно-серых очей
       На сумрак могилы моей,
       Кости мои не взойдут.
       
       Здесь тишина
       И царство сна.
       Здесь мир такой —
       Здесь мой покой.
       
       Хранительница музея поставила рядышком реалии двух пунктов музейного реестра — череп и сердце. Ну, череп, ну, не знаю... Однако сердце... Что же делать, а? Не показывать же за деньги эти экспонаты, как десницу Карла Великого или пояс Девы Марии?
       
       Сильва КАПУТИКЯН, поэтесса:
       — Сердцу Севака — место в пантеоне, где покоятся наши великие, куда можно прийти и поклониться их праху.
 
       Размик ДАВОЯН, поэт, советник президента:
       — Да, да, надо захоронить сердце поэта, иначе — кощунственно.
 
       Левон МКРТЧЯН, академик:
       — Когда убили Гарсиа Лорку, жизнь овдовела. В Армении жизнь овдовела, когда погиб Паруйр Севак, погиб при обстоятельствах, до конца все еще не выясненных.
       Я, признаться, не знал, что сердце Севака не похоронено, что оно четверть века хранилось в доме одного из друзей поэта. Оно должно быть предано земле, и, конечно же, в пантеоне, там, где покоится прах Комитаса. Кощунственно хранить сердце поэта в литературном или каком-нибудь другом музее. Нехристианское это дело.
 
       Сос САРКИСЯН, народный артист СССР:
       — Такое уже случалось с нашими великими — Ованес Туманян, Уильям Сароян. Сердца великих должны покоиться с великими.
  
       Григор ХАНДЖЯН, народный художник СССР:
       — Разделяю мнение, что сердце Паруйра Севака не может принадлежать одному человеку, это собственность всего армянского народа. Мне посчастливилось не только создать иллюстрации к «Несмолкаемой колокольне» Севака, но и общаться с ним, советоваться и делиться с ним замыслами. Я знал живого поэта и чувствовал биение его сердца, тот восторг и упоение, которые охватывали его при создании нашего общего детища.
 
       Рубен АГАРОНЯН, народный артист Армении, первая скрипка квартета им. Бородина:
       — Севак — значительная часть национальной культуры. Его сердцу быть вместе с Комитасом в пантеоне. Пусть ведут диалоги два гения — поэт и композитор, автор и герой.
  
       Корюн КАЗАРЯН, сын Паруйра Севака:
       — По-моему, друг отца, юрист Ашот Тадевосян, стал жертвой своего необдуманного поступка. Наверное, нужна правительственная комиссия, которая смогла бы принять верное решение и учесть все нюансы сложившейся ситуации.
       
       Грант МАТЕВОСЯН, председатель правления Союза писателей Армении:
       — Вспомним судьбу сердца национального классика Ованеса Туманяна. Оно недавно было предано земле в его родной деревне Доех. Да, это было сделано по-христиански... Мне по душе идея захоронения сердца Паруйра в пантеоне. Кладбище великих армян станет только величественнее, обретет особую значимость, если сердце Севака найдет покой по соседству с Комитасом. Жизнь обошлась с поэтом безжалостно, и это продолжается. В 71-м режим боялся пышных и шумных похорон в национальном пантеоне, рядом с гениальным сочинителем музыки Комитасом, чью судьбу Севак озвучил в бессмертной поэме «Несмолкаемая колокольня». Боялся пуще огня митингов, беспокойных сборов длинноволосых художников, горячих студентов. Неужто и теперь боятся?
       Пока же то, что некогда трепетало от любви и глубокой мысли, то, что страдало, падая в бездну и замирая в ожидании нового прилива, то, что несмолкаемым колоколом билось в груди поэта и набатом гремело в стихах, казенной строкой легло в инвентаризационную опись музея.
       
       «Одним лишь глазом смотрю на жизнь,
       (Другой из простого стекла)
       Многое я,
       Но больше в сто крат вижу вторым,
       Потому что мне
       Глазом здоровым видеть дано,
       Мечтать же — только слепым».
       
       И здоровым — не видим, и слепым — не мечтаем. Ибо сердцем глухи.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera