Сюжеты

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Этот материал вышел в № 37 от 29 Мая 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

после войны возможно лишь человеком Есть такой постулат: в каждой системе всегда найдется некий элемент, который не поддается формализации. Требуется выход за пределы системы, чтобы ее постичь. Осознать истинный драматизм положения России...


после войны возможно лишь человеком
       
       Есть такой постулат: в каждой системе всегда найдется некий элемент, который не поддается формализации. Требуется выход за пределы системы, чтобы ее постичь.
       Осознать истинный драматизм положения России на Кавказе можно только тогда, когда находишься за пределами России, — внутри самого Кавказа, живущего по своей, отличной от российской, логике.
       Мне, бродящей по Кавказу всю жизнь, многое не дано понять, но так случилось, что все мои прежние разрозненные впечатления неожиданным образом сложились в картину, которая потрясла меня своей откровенной наготой: Россия не просто теряет Кавказ в своих бесконечных войнах. Она теряет нечто большее.
       Похоже, истории угодно дать нам Кавказ как испытание. Мы и не заметили, как перешли ту грань, за которой начался наш человеческий распад.
       А Кавказ?
       Еще не выплаканы слезы матерей, потерявших своих детей. Еще живы в памяти картины изгнания с родных земель тысяч скитальцев, но Кавказ странным образом поднимается, обнаруживая в людях способность восстанавливаться по законам прощения и покаяния, человечности и братства. По законам, которые нами то ли забыты, то ли утрачены.
       Мне это трудно понять, но я чувствую, что мне надо это понять. Как человек войны изживает в себе ненависть к соседу, который еще вчера был врагом. Как взращивает в себе прощение и покаяние перед людьми и Богом. Через какие муки человек возвращается к себе, каким его замыслил Творец.

       
       Южная Осетия
       Мэдзебэ — по-грузински «ищи меня»
       Русико Созиашвили потеряла сына на войне в Южной Осетии в 1992 году.
       Возможно, я была последней, кто видел Тэмо. Бродила с ним из одного горного села в другое. Он лечил людей, а я слушала их рассказы.
       Каждый год мы с Русико едем в Ванати поминать Тэмо. Однажды она увидела сына во сне. Он произнес только одно слово: «Мэдзебэ!». Ищи меня. Вот мы и ищем.
       Перед входом в Ванати одна из дорог круто взмывает вверх, к горному осетинскому селу. Мы видим осетин, ждущих попутку. Русико останавливается и обращается к осетинам:
       — Здравствуйте! Я иду поминать своего сына. Знаю, вы ни в чем не виноваты. Простите меня!
       Около больницы, где работал сын Русико, стоит разрушенная церковь. Упавшие бомбы создали ниши, которые используются местными жителями как алтари. Мы молимся и ставим свечки в воронки от бомб.
       Потом мы заходим к медсестре Марине. Женщины готовят чурчхелы. На столе появляются вино, сыр, хлеб. Я хочу помянуть Тэмо. Русико мне этого не позволяет.
       — В доме радость. Родился ребенок. Мы не можем нести сюда свое горе.
       Таня — грузинка. Учительница физики. Виновата только в том, что вышла замуж за осетина. Красавца лесника Георгия. Муж с детьми во время войны скрывался в Цхинвали, а Таня с девяностолетней матерью осталась охранять дом.
       Я знала, что Таня хранит какую-то страшную тайну. Прошло семь лет со дня нашего знакомства, и только этой осенью она рассказала, как однажды ее выволокли на улицу, как собирались убить за пособничество российскому отряду миротворцев. От озверевшей толпы Таню спасли ее ученики. Но и в той толпе оказался один ее ученик. Потом он приходил и горько каялся. А через три дня после покаяния покончил с собой.
       — Лучше бы я этого не знала. Лучше бы меня убили, а он остался жить.
       Грузинка Замира живет одна в разрушенном землетрясением доме. Муж — осетин. Первый президент свободной Грузии Звиад Гамсахурдиа запретил восстанавливать дома, где жили осетины. Дом резко садится и разрушается. Есть опасность, что второй этаж рухнет.
       Иду с фотоаппаратом снимать пролом в стене, чтобы послать фотографию Шеварднадзе. Замира отводит меня от дома и жестом призывает посмотреть наверх:
       — Видишь, там снег. Это осетинское село Гери. Каждые три последние воскресенья сентября у осетин праздник святого Георгия. Раньше мы боялись подниматься, а в последние годы грузины идут в Гери целым потоком. В этом году свободного места не было. Приезжали даже из Тбилиси. Ты должна пойти со мной. Знаешь, зачем мы туда идем? Должны сказать: ничего не было. Ты понимаешь? Ничего не было. Будем жить, как братья.
       И я выучиваю наизусть грузинскую фразу, обращенную к Гмерти. К Богу.
       Ну дагвашоребт эртманетс! Не разделяй нас друг с другом. Не разделяй!
       Елена Чихладзе — секретарь ванатского сакребуло. Показывает дыры от пуль и приговаривает:
       — Да, очень хорошо жили с осетинами. Очень... Вот здесь ложились на пол, чтобы пули пролетели мимо...
       И опять:
       — Когда умерла осетинка, а вовсю шла война, мы собрали поминальный обед... Да-да, это след от гаубиц. Сильная была пальба.
       Наконец я понимаю, как это важно — проговорить вслух, артикулировать не то, что было, а что должно было быть.
       Заложить в генную память следующих поколений норму жизни, а не ее отклонение.
       
       Есть в Эредви дом, мимо которого мы с Русико проехать не можем. Нана — врач. Больше всего ее поразили молодые ребята, которые привезли смертельно раненного товарища.
       — Они, видимо, впервые видели, как человек умирает. Плакали и просили его спасти. Они не знали, что есть обстоятельства, когда человек ничего не может сделать.
       Забыть не может реакции своего сына на первую смерть.
       — Мама! Мама! Почему они говорили, что мозг — это серое вещество? Оно не серое. Оно белое-пребелое! — бился ребенок в истерике.
       Сейчас Дато женат. Он в соседней комнате со своей женой Лией.
       Спрашиваю у Наны, возвращаются ли осетины.
       — Они хотят, — говорит Нана.
       — Всего-навсего? — переспрашиваю я.
       — Что ты, Эльвира, говоришь. Ты знаешь, что такое по-осетински «хочу»? Желание у осетин — это полсудьбы. Если они хотят, значит, вернутся.
       Нана пытается сказать фразу по-осетински. Но не успевает. Из соседней комнаты, как пулеметная очередь, полетели осетинские слова.
       Их произносил сын Наны Дато. Он помнил осетинский и знал, что рано или поздно осетины вернутся в Эредви.
       
       Тбилиси
       Гия прикован к инвалидной коляске. Мхедрионец. Воевал в Абхазии. Художник-мультипликатор.
       В руки кисть не возьмет. «От автомата к кисти не переходят — есть такой закон».
       Я обсуждала с ним один вопрос, который меня давно занимает: как человек с ружьем из борца за идею превращается в убийцу. Где проходит эта граница? Ощутима ли она для самого человека?
       — Как оказалось, не важно, почему ты убил. Важно, что убил. Это неправда, что Библия — это одно, а жизнь — совсем другое. Знаете, где правда? Она только в Библии. «Не убий!» — это закон. И всё тут. Без поправок.
       — Значит, в Сухуми не надо было входить?
       — Надо было не входить в Сухуми, — переставил он слова моего вопроса. Они звучали как библейский текст.
       Его перенесли из коляски в машину. Он слабо махнул рукой. А в ушах еще долго стояло: «не входить!», «не входить!»...
       Телеграф на проспекте Плеханова.
       — Калбатоно Тамара, тетя Тамарочка, нам, беженцам, год не давали денег. Сейчас дали. У нас выборы в парламент. Хочу поставить левую антенну. Хочу Москву... Хочу НТВ... Не беспокойтесь, а только разрешите поставить... По закону надо пятьсот лари, а по-левому я могу поставить за сто двадцать. Нет-нет, тетя Тамрико, без ботинок я прохожу... Здесь все смотрят Москву, и я хочу. Диди мадлоба! Большое спасибо! Ботинки у меня какие-никакие есть...
       Парень выходит из будки. Спрашиваю, почему он не говорит по-грузински.
       — С Москвой хочу говорить по-русски.
       
       Грузин звонит домой в Сухуми. К телефону подходит абхаз, который занимает дом грузина.
       — Ты виноград собрал?
       — Собрал...
       — Вино успел сделать?
       — Да...
       — За деда моего выпил?
       — Нет.
       — Ты что? Этот виноградник создан дедом. Он ночи не спал. Ласкал лозу лучше, чем женщину.
       Телефонная трубка молчит.
       — Ты куда подевался? — спрашивает грузин.
       — Ну ты же сказал выпить за деда...
       — Кочах! Молодец.
       
       Армения
       Вспомнила, как взорвался возмущением автобус, везший меня в Нагорный Карабах, когда стало известно, что я ни разу не была в Азербайджане.
       — Как ты можешь жить? А тебе не интересно, что думают они о нас? Почему их не спросишь? Неужели тебе не интересно знать, какие они люди?
       Дядя Сурен — армянин. Модельщик. Обувщик. В Баку у него был обувной салон. Бежал от резни. Отчего же так грустен?
       — Скажи, жить в Степанакерте можно? Выхожу утром. Кругом одни армяне. Другого народа нет. Азербайджанцы — теплый народ. Ты это знаешь?
       Ищу дорогу на Масис. Прохожий советует:
       — Туда идет рейсовый автобус. Остановка очень далеко. Вы поднимите руку. Шофер увидит, что вы русская, и остановится.
       Пытаюсь это перевести на московскую ситуацию: «Шофер увидит, что вы кавказской национальности, и...»
       Б-р-р-р.
       В Масисе я искала женщину. Знала только то, что ее зовут Зина и что у нее погиб сын в Нагорном Карабахе. Мы познакомились с ней в Нальчике, случайно. Но она запала мне в душу, словно что-то очень важное я должна была понять через историю ее жизни.
       Искать Зину бросался каждый, к кому бы я ни обратилась.
       — Если не найдешь, приходи снова на это место, — сказала старая армянка. — Ты посмотри, какие молодые пошли, ничего по-русски не понимают.
       Я нашла Зину. Помог молодой армянин, который знал по-русски плохо, но не мог допустить, чтобы русская ни с чем вернулась домой.
       Уже вечерело, когда мы всей семьей отправились на кладбище, где похоронен старший сын Зины Ваграм.
       ...Они одновременно увидели один и тот же сон — мать и сын.
       — Он поцеловал меня огненным поцелуем. Так по-русски сказать можно? Поцелуй огня. Он еще был человек и уже сгорал, как огонь.
       Во сне он увидел мать, которая его предупреждала:
       — Бывают в жизни случаи, сынок, когда против смерти не идут. Надо остановиться. Ты не должен сегодня идти в бой. Пережди.
       Сон длился несколько минут. Сын проснулся и обо всем рассказал товарищам. Мать не сумела оградить сына. Он пошел в бой.
       — Я виновата, что погиб сын. Он читал те книги, которые я ему давала. Он верил в букву нашего алфавита, как верят в хачкар. Он был книжный мальчик в армянском смысле этого слова. Потому и погиб.
       Зина нарушила предсмертную просьбу сына: она похоронила его не в Карабахе, а там, откуда виден Масис. Большой и Малый. Сердце Армении, выхваченное из тела.
       Каждый год мне непременно надо проехать тот час пути, когда виден Масис. Я знаю, что это не гора. Это духовная субстанция, данная нашему земному зрению затем, чтобы мы не забыли про существование в мире Вертикали и всего того, что скрыто от житейского взора, но что живет в нас и, возможно, определяет наше движение на этой земле.
       Уезжаю в ночь. Что это за манера — испытывать судьбу? Садиться в обшарпанный «рафик» с незнакомыми людьми, а потом полночи искать в Ереване улицу, которая поменяла советское название на армянское.
       «Рафик» забит людьми. Чувствую, что речь идет обо мне. Включаюсь в разговор и слышу:
       — Молодец, русская, что приехала к нам.
       — Почему молодец?
       — А не побоялась. В России Кавказом уже всех напугали.
       Едва успеваю к последнему поезду метро. Попутчица Сильварт не позволила мне взять билет. Узнаю, что она безработная. Едва сводит концы с концами. Живет с больной матерью.
       
       Стоит подъехать к Садахло, как шофер-армянин непременно заводит разговор об азербайджанцах, живущих в этом районе.
       — Хочешь, сейчас войдем в любой дом — и нам накроют стол. Я войду в любой азербайджанский дом, и ты увидишь, как будут меня принимать.
       
       Западная Грузия Село Чхортоли
       Аза — врач-кардиолог. Беженка из Сухуми. Живет с сыном в селе Чхортоли. Работает в Зугдиди.
       Стояла холодная дождливая осень. Отыскиваем машину. Нутро того, что называлось маршруткой, изменилось настолько, что сейчас в ней запросто умещаются тридцать человек.
       Пока набивается салон, коробейники всех мастей предлагают то нитки, то носки, то семечки.
       Каждого нового коробейника пассажиры ошарашивают: «Ты что зарядил по-грузински? Видишь — русская гостья. Давай по-русски!»
       Мужчина средних лет переходит на русский: «Вот нитки для семейного удовольствия и любви». Стилистические погрешности исправляют хором.
       ...Когда грузины успели свыкнуться с нищетой, бытовыми и прочими бедствиями? Ни жалоб, ни стона. Как рыбы в воде там, где вздохнуть невозможно.
       В углу на корточках сидит мужчина — эдакий Массимо Джироти, когда он снимался у Антониони.
       Я не все понимала из того, что он говорил, и была этому очень рада, потому что видела, как он говорил.
       Нет, он не понимал, что его место не здесь. К концу пути, видя, как естественно он обживал свое обшарпанное пространство, я начала подумывать, что судьбе, видимо, угодно испытать нас на терпение и способность вынести все, что господь ни пошлет. Эта хрестоматийная некрасовская фраза, отнесенная к другому народу, пришлась как раз впору здесь, где уже никто и ничего не знает о Некрасове, но стоически переносит муку жизни.
       ...Временами какая-нибудь старая женщина останавливается, сваливает мешок с плеч и взглядом говорит мне: «Посмотри, что с нами сделала жизнь. Господь указал нам на что-то...»
       Уверенность, что наказание пришло и надо нести его достойно, живет во многих сердцах.
       Так отчаянно больно видеть эту казнь, но не пройти через нее невозможно.
       Тихо плачу, когда вижу, как беженец из последних сил пытается вернуть ту жизнь, в которой сложились его человеческие привычки и навыки.
       Той жизни уже нет, но вопреки всему мы можем себе о ней напомнить. В сарае-развалюхе предложат тебе чистейшую постель. Берегут для гостя.
       Аза не может тратить деньги на крахмал, поэтому использует обычную муку. Белье должно скрипеть, как оно скрипело там, в Сухуми, когда мы были счастливы.
       ...В этот вечер шел тропический ливень. Наш дощатый домик ходил ходуном. В редкие минуты, когда давали электричество, мы смотрели телевизор.
       Вот здесь, в крошечном Чхортоли, один на один с беженцами, которых из Сухуми гнали наши снаряды, испытываешь ужас, когда слышишь слова министра обороны Сергеева: «Наши войска уже не остановятся. Их поддерживает президент».
       Аза спрашивает:
       — В России правят военные?
       В который раз гасят свет. Зажигается огарок свечи. Аза сидит на корточках — это ее любимая поза. Курит. Значит, очень волнуется. Спит сын Ираклий.
       Ни с того ни с сего Аза произносит:
       — Нет, надо выбирать Шеварднадзе. Он не начнет войну. Был канун выборов в парламент.
       — Конечно, боевиков надо поставить на место. Но как? Как жить, Эльвира? По каким законам?.. Вот был у меня случай, не могу от него никак избавиться. Привезли раненого абхаза. В палату ворвались молодые грузины. Требовали выдать раненого. Я сказала, что забрать они его смогут только через мой труп. Когда они уходили, один сказал: «Вам придется пожалеть об этом». Потом я узнала, что мой пациент убил моего знакомого... Скажи, как быть? Должна ли я жалеть о своем поступке? Я не знаю... Всегда ли твое «не убий» уберегает другого от смерти?
       Когда появляется свет, на экране сменяют друг друга Доренко, Невзоров, Леонтьев.
       Аза делает попытку понять, о чем они говорят.
       — Они говорят на русском? — спрашивает Аза.
       Начинаю вслушиваться и вдруг понимаю, что агрессия сдирает со слов не только смысл, но и первоначальное значение.
       Потом пошли очередные военные сводки. Они прерывались хлестким дождем. Громом и молнией.
       Казалось, еще немного — и российские танки окажутся на подходе к Чхортоли.
       Кожей ощущаешь ужас, который мы внушаем народам Кавказа.
       Весь Кавказ может оказаться Чечней.
       
       Лариса Алавердян, профессор, правозащитник:
       — Имеет смысл посмотреть на войну не через призму «Россия — Чечня», а через призму «Чечня — Кавказ».
       Людмила Арутюнян, профессор:
       — Мы так счастливы, что нет войны с Азербайджаном. Надо ощутить эту реальность — отсутствие и невозможность войны... России давно пора успокоиться. Прийти в себя. Не воевать и научиться пользоваться специфическим человеческим органом — языком. Речью... Научиться разговаривать.
       Гия Нодия (Кавказский институт мира):
       — Иллюзии относительно России приказывают долго жить. В тот момент, когда Россия лупит Чечню, в Госдуме официально заявляют: «Мы не позволим Грузии диктовать условия Абхазии». Это уже даже не двойной стандарт.
       Поздравление в адрес Ардзинбы по случаю избрания его президентом прислали губернатор Краснодарского края, губернатор Костромской области, глава Ростовской области, президент Башкортостана...
       Заместитель председателя думского комитета (прошлый созыв) Чехоев поздравил народ Абхазии с победой в жестокой войне и утверждением права на самостоятельное развитие.
       В таком случае, что же мы делаем в Чечне?
       Беженец из Сухуми Георгий:
       — Россия должна опомниться, пока еще тепло не ушло. Тепло еще есть...
       Все чаще и чаще войну с Абхазией грузины называют русско-грузинской войной.
       Это не оговорка. Это проявленный смысл.
       
       Любовь
       Друзья Азы провожают меня в Гали.
       Сосед принес молодое вино. Я норовила поднять тост за возвращение в Сухуми, но все оказались так чувствительны к этой мысли, что избегали ее.
       Возвращение в Сухуми не может быть фразой. Это боль. Это жизнь и смерть.
       Среди нас был шестидесятилетний специалист по греческому языку. Беженец. Искал точные русские слова, но никак найти не мог.
       Мне уже надо было идти на ингурский мост, когда знаток Аристотеля и Еврипида остановил меня: «Пусть ваша миссия станет мостом, по которому пройдет наша любовь».
       Ах вот оно что! Все сейчас враз соединилось. В одну картину. Сотни разрозненных впечатлений связались одной нитью. Она звалась прощением. Она звалась покаянием.
       Но более всего она была любовью.
       — Эльвира, ну почему ты не съездишь в Сухуми? Почему? Там живет Люда Оторба. Врач. Моя подруга. Ты спроси у нее: у абхазов осталось к нам то чувство, которое есть у нас? Они должны знать, что мы наказали тех, кто начал войну. Мы и сами наказаны. Есть ли у них то чувство, которое живет в нас?
       
       Абхазия. Гали
       На улице Шевченко живет Наташа Шевченко. Она убеждена, что улица названа в ее честь.
       Один глаз потеряла в той, которая Великая и Отечественная. Совсем девочкой ее с матерью захватили гестаповцы. Кто-то донес, что в доме бывают партизаны. А их сроду не видывали.
       Почему-то больше всего Наташе запомнилось, как она смотрела сквозь решетки на улицу, где играли ее сверстники. Наташа безутешно плачет и плачет, когда вспоминает свое детство.
       Кто бы мог подумать, что зверство вернется.
       ...К дому подошли чеченцы. Потребовали стакан. Наташа подумала, что хотят воды. Они хотели драгоценности. Она вынесла из дома дочкино колечко. Больше ничего не было.
       Один бравый молодец был в боксерских перчатках. Он рванул Наташе челюсть и обнаружил золотые зубы.
       Смертельный страх пришел уже потом. Потребовали отвертку. Вытащили золотые зубы.
       — Неужели только так должны были сойтись начало и конец жизни? — причитает Наташа. И все плачет и плачет.
       Спрашиваю: все ли мародеры были чеченцами? Наташа понимает «глубокий» замысел и отчеканивает:
       — А теперь неизвестно, кто они были. Бандиты — и все. Что поминать... Ну, я скажу тебе: были чеченцы. И что? Что ты из всего поняла?
       Рассказывает, что в 1998 году, в майскую военную кампанию, ранили одного чеченца. Он корчился от дикой боли. А приехавшая из Москвы дочь Валя обладает способностями экстрасенса. Вот они и взмолились: помоги да помоги.
       — Дочь, не сходя с места, вела того чеченца до Сухуми. Боли не было. Потом она интересовалась, жив ли он. Жив оказался ее чеченец. Предлагал выйти замуж за брата. Дочь отказалась... Видишь, как она, жизнь, поворачивается. Ты думаешь — это твой враг и куражишься над ним, а он потом твоим спасителем делается.
       
b
       Валентина Ильинична Клепикова, по мужу — Шония. Выработала целую систему жизни в экстремальных условиях.
       Хорошую посуду держит в ящиках. Если придут снова грабить — чтобы брать было удобно.
       Читает древние китайские трактаты. В качестве настольной — «Книга перемен». Во время войны и после освободилась от всех житейских страстей. Вошла в область духа, как в свою обитель. Выучила на старости лет английский по собственной технологии. Теперь вовсю беседует с ооновским негром на отвлеченные темы.
       В Россию возвращаться не будет.
       — Кто я там? По классификации Лужкова я — лицо кавказской национальности. Я ведь никогда не сменю фамилии. Да, я русская женщина, но я мегрельская невестка. А это уже кое-что, без чего я не существую. России этого не понять... Я люблю мегрелов как народ. За что? За коллективные формы жития. В какое бы одиночество меня ни вгоняла жизнь, я знаю, что здесь никогда не буду одна.
       Однажды Валентина Ильинична сказала, что ей очень важно видеть улицу освещенной: к опасности надо готовиться. Исподволь. С тех самых пор абхазы, живущие напротив, держат зажженным свет в галерее, чтобы русской женщине и мегрельской невестке было спокойно.
       — Абхазы и грузины — это мои народы. Вы знаете, что надо вглядываться в другой народ, чтобы почувствовать всеобщность своей природы? Мне повезло. Передо мной всегда было это зеркало.
       
       Когда лоза погибает, она плачет
       — Наш дом в войну спас абхаз, вы это знаете? — спрашивает меня Тенгиз Шария, сын моей подруги.
       Было это так: уже вовсю бесчинствовали бандиты. Отца убили и закопали во дворе. Мать этого не знала. Весной она стала подбирать старую листву под мушмулой и обнаружила, что почва уходит из-под ног. Начала копать — нашла тело мужа.
       Когда Тенго уходил из дома, на видное место положил огромных размеров альбом. Он посвящен лучшему другу — Артуру Эшбе. Названому брату.
       Страницы про Артура набраны металлическими буквами. Переворачиваешь их так, будто дело имеешь со старинным фолиантом.
       Так вот, в доме Тенгиза стояли разудалые казаки, чеченцы. Осталась куча шприцев, но окурков не бросали. Тенгиз оставил записку на альбоме: «Тому, кто будет жить в нашем доме. Берите все, что хотите. Оставьте мне этот дом ради моего брата абхаза Эшба».
       Дом не спалили.
       Артур погиб до войны. Когда Тенгиз вернулся из армии, сначала пошел на могилу Артура, а потом уже домой.
       — Мать Артура очень любила меня. Как вы думаете, война может помешать любви?
       Не успеваю ответить. За Тенго пришли. Он должен быть на открытии коровника. Я ухмыляюсь.
       — Напрасно смеетесь, — говорит Тенго. — Это очень большое дело. После майских событий 1998 года много осталось бродячих животных. Одна корова прибилась к соседу. Держали совет. На строительство несли кто что мог. Мой вклад — это старые ржавые гвозди. Коровник построен.
       Значит, есть повод собраться всем, как в мирное время.
       Почему живет в Гали?
       — Многое что не отпускает. И она тоже, — он дотронулся до лозы. — Знаете, как она плачет, когда погибает...
       Кожей своей ощущаешь жизнь в самом изначальном смысле этого слова. Жизнь, в которой важно, что ты строишь дом, ухаживаешь за лозой, зажигаешь свет для соседа. Держишься за символы и знаки жизни вопреки тому, что еще в глазах и памяти смерть, беда, несчастье.
       В семь утра в воскресенье, как всегда, мы идем на базар. Мы ничего не покупаем, потому что у нас нет денег. Но мы тонем в этой базарной толчее, потому что в воскресенье люди отовсюду — из Сухуми, Гагры, Очамчиры, Зугдиди.
       — В этот день можно ощутить, что войны не было. Мы снова вместе... Смотрите, еще так рано, а он оживился! — Я сразу понимаю, что речь идет о базаре. Неодушевленное одушевляется человеком, который ответствен перед собой и миром, перед своей бессмертной душой, как сказал бы Мамардашвили.
       Покидаю абхазский пост. Мегрелы, идущие на базар в Зугдиди, отдают за мешок орехов пять лари. Это целое состояние. Я начинаю орать.
       — Что ты! У него не было сдачи. Он хотел взять три, но не было двух лари. Я видела. Он хороший парень. Всегда раньше брал три, — философствует старая грузинка, счастливая уже одним тем, что прошла через пост на земле, где родилась.
       
       Радость
       Какая удача! Встречаю на мосту Тэмо — давнего знакомца. Беженец из Сухуми.
       Нет, он не будет любить Зугдиди. Никогда и ни за что. Разве это город? Это — дождь? Вот в Сухуми тропические освежающие ливни, а здесь — мелкая, противная осенняя морось...
       В машине постоянно звучит российская музыка.
       — Это я специально записал для русского гостя.
       Когда Расторгуев уверенно скажет, что мы обязательно допоем свою песню, станет отчетливо ясно, что все спетое относится к Сухуми. Непременно к Сухуми.
       — Как вы думаете, он прав? — спрашивает Тэмо.
       — Песни редко врут, — зачем-то сказала я.
       — А теперь слушайте мой сон. Раз в месяц мне снится один и тот же сон. Будто я огородами, задами пробираюсь к своему дому. Страшно, но я иду к дому. Вхожу и целую трубу. Она подпирает потолок. Вдруг я спохватываюсь во сне: этой же трубы не было. Откуда она? Ее поставил абхаз... Зачем я ее целую? Да, но ведь он ее поставил, чтобы дом мой крепче стоял. Что же я так... И я снова целую трубу. Потом возвращаюсь в Зугдиди.
       Австрийский психолог Юнг рыдал бы, знай он этот сон: напряженной работой подсознания человек освобождается от вражды и ненависти.
       Уезжаю в Тбилиси, все еще говорящий и мыслящий на десятках языков. Возвращаюсь в город своей мечты.
       — Я забыл вам сказать самое главное, — прощается со мной Тэмо. — В моем доме у абхаза родились близнецы. Два мальчика.
       Не сразу понимаю: радоваться мне надо или печалиться. Мои сомнения огорчили Тэмо.
       — Ну что ты! Что ты! Разве ничего не поняла? — он перешел на ты. — Мальчики... В моем доме у абхаза растут мальчики.
       Это была чистой воды радость.
       Да, Кавказ победить танками невозможно. Кавказ незыблем, потому что в кавказском человеке заложена способность восстановления себя в той радости, какая сейчас была у Тэмо. Нам, россиянам, она, кажется, уже неведома.
       
       P.S.
       Вспомнила вечер входа в Гали. Ждала машину начальника штаба миротворческих сил генерала Анатолия Возжаева. Моего земляка.
       Он сам подошел ко мне. Не взглянул на документы. Предложил бронежилет. Ехал без охраны.
       Я навострилась взять интервью и начала песню по поводу отличий первой чеченской войны от второй.
       Генерал повернулся ко мне и сказал:
       — Запомните. Там, где деньги, — там кровь. Там, где большие деньги, — там большая кровь. И еще: если сейчас распустить все миротворческие силы и запретить политикам вмешиваться в ситуацию, мир наступит на этой земле через пару месяцев. Поверьте, я не новичок на Кавказе.
       Я поверила, потому что видела все это собственными глазами.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera