Сюжеты

ОПЕРАЦИЯ «ТВЕРДЫЕ РУКИ»

Этот материал вышел в № 39 от 05 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Армейская вертикаль власти — не обязательное условие для экономического роста Иллюзия простых решений — самое опасное заблуждение для политика. Тем более, если в руках политика сосредоточены все властные рычаги, а от принятых им решений —...


Армейская вертикаль власти — не обязательное условие для экономического роста
       
       Иллюзия простых решений — самое опасное заблуждение для политика. Тем более, если в руках политика сосредоточены все властные рычаги, а от принятых им решений — да еще с поправкой на то, как они будут исполнены, — зависит жизнь миллионов граждан страны.
       Одно из таких «простых решений», которое упорно предлагается сегодня и публично, и за кулисами, имеет красочную обертку под названием «чилийское экономическое чудо», а соавтор этого чуда генерал Аугусто Пиночет навязывается в качестве ролевой модели для нового президента России.
       Суть: демократия и структурные экономические реформы как залог выхода страны из кризиса несовместимы; потому надо малость придушить демократические институты, установить в стране авторитарное правление и, опираясь на поддержку силовых ведомств, прежде всего на секретные службы и армию, заложить основы уже российского экономического чуда.
       Оставим пока в стороне сам тезис, что «демократия и структурные реформы несовместимы», равно как и разговор о том, почему лоббистами этой идеи выступают прежде всего олигархи.
       Обратимся к самому примеру для подражания — к режиму генерала Пиночета.

       
       Режим генерала Пиночета
       Военные взяли власть в Чили в 1973 году. А устойчивый экономический рост — чуть больше шести процентов в среднем за год — начался лишь через шестнадцать (!) лет, в 1989 году, и расцвет чилийской экономики пришелся уже на период правления христианских демократов правительства Патрисио Аулвина (1992 год: экономический рост 10,3 процента при минимальной безработице и относительно низком уровне инфляции).
       Первые же четыре года правления военных ознаменовались крахом банковской системы и крайним обнищанием населения — за чертой бедности оказалось около 60 процентов населения страны. Ценой авторитаризма — помимо почти полного замораживания иностранных инвестиций (они пришли в страну уже при президенте Аулвине) и тяжелых социальных издержек — стали жесточайшие политические репрессии. В Чили были убиты, по разным данным, от трех до пяти тысяч человек и еще более ста тысяч арестованы или пропали без вести. Всего репрессиям подвергся один процент населения Чили. Для нас, напомню, один процент — это полтора миллиона человек.
       Судя по первым шагам новой российской администрации, на письменном столе президента лежит именно модель режима, созданного Пиночетом. Идея перевода парламента из Москвы (Пиночет выслал чилийский парламент за пределы столицы — Сантьяго); новое административное деление страны по границам военных округов как залог поддержки армии; создание института генерал-губернаторов, из которых пятеро — в погонах (Пиночет создал совет, в который вошли четыре представителя родов войск и который контролировал все гражданские институты власти); давление на оппозиционные СМИ...
       Но, принимая на вооружение эту модель, Владимир Путин должен отдавать себе отчет, что (1) авторитаризм не дает быстрых и чудодейственных результатов; (2) социальные и политические издержки будут таковы, что о выборах через четыре года придется забыть — не случайно режим практически единоличного правления генерала Пиночета продлился 15 лет. Наконец, (3) возвращение России на демократические рельсы будет неизмеримо более трудным, нежели это происходило в Чили.
       Трудно представить себе более несопоставимые — по целому ряду критериев — страны, чем Чили и Россия. Чили — моноэтническая и моноконфессиональная страна (90 процентов — католики). Там высок уровень концентрации и урбанизации населения — 40 процентов населения живут только в Сантьяго, а всего в городах — две трети чилийцев. Другими словами, проблем, а значит, и затрат, связанных с установлением авторитарного правления (или, как у нас элегантно выражаются, с консолидацией власти), у Пиночета было неизмеримо меньше. Данность же России — национальные автономии с отличной религиозной традицией в самом центре страны, этнические «бомбы» на перифериях (Чечня — лишь самый экстремальный тому пример), разброс страны на одиннадцать часовых поясов. И этого уже достаточно, чтобы сделать невозможным перенос чилийской модели на родную почву. Такой перенос как минимум потребует стольких дополнительных издержек, что они поглотят весь нынешний и будущий экономический рост.
       Не сравнимы и политические условия, востребовавшие в Чили жесткий авторитарный режим.
       Строго говоря, военный переворот, осуществленный генералом Пиночетом, и последовавшие затем репрессии были ответным насилием. Три года правления социалистического правительства Сальвадора Альенде оказались годами вполне насильственного перераспределения собственности. Альенде поставил задачу создания государственного социализма во вполне капиталистической стране. Более того, Альенде пришел к власти не потому, что страна вдруг остро захотела социализма, а из-за несовершенства тогдашней избирательной системы Чили: его поддержало меньшинство (36 процентов голосов), и, несмотря на популистские шаги типа национализации американских компаний, социалисты не сумели получить большинства и на парламентских выборах тремя годами позже. Но даже не Альенде был причиной военного переворота, получившего поддержку ведущих капиталистических стран, а пример Кубы: за спиной Альенде маячили Советский Союз и угроза коммунизации остальной Латинской Америки.
       Наконец, в Чили была институализированная оппозиция реформам Пиночета. Сильные профсоюзы и левые партии — не чета товарищу Зюганову. Другими словами, в Чили (естественно, в перевернутом виде) была та ситуация, которая объективно существовала в России в девяносто первом — девяносто втором годах, когда установление элементов авторитарного режима имело объективную мотивацию. Таких мотивов в России образца 2000 года нет.
       В реалиях нет и еще одной предпосылки, которая позволяла бы взять — хотя бы условно — за модель режим Пиночета.
       У Владимира Путина объективно нет необходимой для этого опоры, институциональной базы — такой, какой у Пиночета была армия.
       Понятно, что образование федеральных округов, совпадающих с военными, в принципе ставит задачу выстроить именно армейскую вертикаль опоры Путина.
       Однако одного намерения мало. В отличие от России в латиноамериканских странах военные почти всегда были политической силой. Армия жила и живет там по законам корпорации, претендующей на лидерство в государстве. Жесткость внутриармейских связей обеспечивают традиции, в том числе и религиозные. Армия в Чили — не просто хорошо обученная и дисциплинированная структура, но еще и носительница католической идеи как идеи, объединяющей страну. Ничего подобного в российской армии на сегодняшний день нет: она разделена кастовыми, национальными и религиозными барьерами. Не говоря уже о том, что все годы советской власти самая возможность преобразования армии в политическую силу подавлялась в зародыше. Одних постигла участь Тухачевского — обвинение в заговоре и расстрел, других — Жукова: почетная или не очень ссылка. Не случайно армия, ее Генштаб и Министерство обороны были под неусыпным контролем КГБ.
       Наконец, не новость, что российская армия (как, впрочем, и спецслужбы) подвержена всем тем болезням, которыми больно общество, в том числе широкомасштабной коррупции. Полагать, что удачная военная кампания в Чечне (которая далеко еще не закончена и неизвестно, чем кончится) изменит за год армию, — наивно.
       Не следует также забывать, что управляемость и — как минимум на первом этапе — беспрекословное подчинение чилийской армии генералу Пиночету зиждились на абсолютном авторитете генерала. Пиночет вообще представлял собой исключительный случай в истории латиноамериканских — и не только — военных режимов: его отличала абсолютная личная честность. Действительно, одним из признаков шестнадцатилетнего военного режима в Чили был минимальный уровень коррупции. Но это действительно уникальный случай, как уникален сам Пиночет. История всех других военных режимов Латинской Америки демонстрировала строго обратное — невероятную по масштабам коррупцию.
       Таким образом, в России нет ни объективных причин, которые требовали бы режима авторитарной власти, ни базы, чтобы сделать такой режим стабильным. Зато последствия в случае серьезной попытки его установления — от межнациональных и гражданских войн до дворцовых и прочих иных переворотов.
       Но если даже подробных угроз удастся избежать (хотя и неясно, каким образом это сделать, кроме как трансформировав режим в тоталитарный), президент, выбравший авторитарный путь дальнейшего развития России, должен отдавать себе отчет, что он похоронит то немногое, что удалось создать в России. А именно — демократию со всеми ее издержками.
       Да, действительно, в 1990 году, после семнадцати лет единоличного правления страной, генерал Пиночет передал власть победившему на выборах Патрисио Аулвину (хотя сторонниками генерала и было приложено немало сил, чтобы этого не произошло). Но ведь в Чили традиция республики существует аж с 1818 года, а до военного переворота Пиночета в Чили более сорока лет существовал режим многопартийной демократии по западному образцу. То есть в Чили было гражданское общество, был средний класс, были традиции демократического правления. В России первого — практически нет, второй — только-только нарождается, а всем традициям — девять лет. Вся история России за исключением именно этих девяти лет — это история абсолютизма и подавления гражданских и индивидуальных свобод. Потому полагать, что сегодня демократию ради неких высших целей следует отложить, а потом, когда будут на то экономические условия, к ней можно будет вернуться, — не только наивно, но и в высокой степени безответственно по отношению к стране, народу, который девять лет назад готов был ложиться под танки, дабы не дать задавить ростки демократии.
       
       Мотивы
       Почему оказалась востребована модель Пиночета? Ответов возможно как минимум два: простой и сложный. Простой — он, как водится, из области конспиративных теорий: новые обитатели Кремля берут реванш за поражение в августе 1991 года и стремятся возродить политическую систему, бытовавшую в Советском Союзе. Сложный: наличие рисков и угроз, которые новая российская администрация стремится минимизировать, нацеливаясь на структурные экономические реформы. Но вот есть ли эти угрозы в реальности — большой вопрос.
       Существуют три главных мифа, которыми власть — и прежнюю, и нынешнюю — бесконечно пугают и в которые она верит.
       Миф первый: Россия распадается.
       Миф второй: России грозят пугачевские бунты.
       Миф третий: российский народ болен комплексом неполноценности в связи с утратой страной статуса супердержавы и одержим идеей величия.
       Вот для того, чтобы избежать первых двух угроз и наполнить сердца гордостью за державу (которая, в свою очередь, должна обеспечить популярность и перевыборность власти), и требуется, как считают, сильная рука.
       
       Миф первый: Россия распадается
       О том, что Россия распадается, то есть вот-вот сожмется до размеров Московского княжества, мы слышим с девяносто первого года — с распада Советского Союза. Действительно, парад суверенитетов, особые договоры с национальными автономиями, превратившие их де-юре в суверенные анклавы внутри Федерации, самопровозглашенные Уральские и прочие иные республики, перманентные угрозы разделения страны по Уральскому хребту и так далее — все это, казалось бы, подтверждало страхи. Их усиливала и историческая память о первых послереволюционных годах, когда в результате кардинальной смены режима тоже было предостаточно самопровозглашений. При этом все как будто забывали, что постцарская Россия была аграрной страной, в которой Центр и периферия были связаны исключительно административными силками. Напротив, постсоветская Россия — индустриальная страна, унаследовавшая экономику, построенную по принципу взаимозависящих монополий: болтики производятся в одном месте, а винтики к ним — в другом. Не говоря уже о газовой, нефтяной и прочих иных трубах, соединяющих страну.
       Распад Советского Союза — как раз то исключение, которое подтверждает правило: Союз распался благодаря сильной политической воле к тому (никак иначе Ельцин мирным путем не мог сместить Горбачева). Иллюзии, что регионы выживут сами по себе, — это были иллюзии хаоса первых лет реформ. Рациональность давно уже взяла верх. И СНГ, и бесконечное стремление вновь пожениться с Белоруссией — следствия советского устройства экономики. Регионы либо экономически, либо финансово зависят и друг от друга, и от Центра как от главной распределительной толкучки страны. Из 89 субъектов Федерации по одним данным 71, по другим и вовсе 83 живут за счет трансфертов Центра — говорить о «дезинтеграции страны» при таком положении дел просто смешно. Попытки регионов выйти в качестве самостоятельных игроков на мировые рынки тоже не удались: находящийся на грани дефолта сильнейший регион России Москва — тому зримый пример. Не Доренко сделал Лужкова послушным. Угроза дефолта и насущная необходимость покрыть долги из федерального бюджета — вот что предопределило лояльность московского мэра...
       Почему не удавалось совладать с губернаторами прежней власти? Потому же, почему был возможен шантаж Кремля со стороны губернаторов: потому что Кремль не занимался управлением страной, но был обременен собственным личным выживанием. Потому что в стране образовался рынок высших государственных портфелей (от 70 миллионов долларов за место вице-премьера с перспективой при одновременном сохранении контроля за хозяйственной монополией — до 27 миллионов долларов за пост министра богатого на распределительные функции министерства и миллиона долларов за пост руководителя малозначимого госкомитета, но также имеющего право раздачи квот). Коррупция есть везде. Опасно, когда проблема собственного кошелька обременяет высших лиц государства — отсюда и слабость власти, и отсутствие политической воли. Тогда одни — губернаторы — имеют возможность, используя (всегда используя!) каналы допуска к телу (то есть олигархов), шантажировать власть, другие — пугать власть, кивая на губернаторов, что страна распадается. Чечня — единственный пример реального сепаратизма, и то на девяносто процентов созданный Москвой. Короче, объективно проблемы распада страны нет.
       А вот с образованием семи федеральных округов, у которых будет вся властная атрибутика суверенных государств (и которыми будут управлять никем не избранные бюрократы) плюс мощные финансово-промышленные группы (как минимум в трех округах), такая проблема может реально возникнуть. Страна просто расколется — ну, скажем, по Уральскому хребту.
       
       Миф второй: пугачевский бунт
       Вторая мифическая угроза, которой нас (мы) бесконечно пугают, — это угроза «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». Напомню, что в газетной и телевизионной публицистике, в устах отнюдь не самых глупых политиков эта угроза возникала в девяносто втором, когда инфляция зашкалила за тысячу процентов; в девяносто четвертом, когда первый раз обвалился рубль; в девяносто восьмом накануне августовского финансового кризиса. Но все как-то не случалось.
       Даже во время трагического противостояния исполнительной власти с законодательной в сентябре-октябре девяносто третьего, когда столкнулись элиты (а это один из четырех спусковых механизмов революций), народонаселение осталось безучастно.
       Логика сегодняшних опасений кажется вполне рациональной. А именно: структурные экономические реформы неизбежно болезненны, неизбежно породят массу недовольных (закрытие нерентабельных предприятий, высокая безработица, маргинализация целых регионов) и яростное, вплоть до бунтов, сопротивление им. Резонно? На уровне бытового размышления — да. На основе статистики и исследований, проведенных по всему миру, — нет. Ибо социальные процессы несколько сложнее экономических формул. Социальные процессы — это не «М2» (масса денег в экономике), это очень много разных «м».
       Мне уже приходилось опровергать миф о грядущем бунте как раз летом девяносто восьмого года (газета «КоммерсантЪ», «Осенью революций и бунтов в России не будет»), поэтому весьма конспективно повторю то, о чем уже писала.
       Вторая половина двадцатого века дала специалистам в области политических наук широчайший материал для изучения причин, ведущих к революциям, бунтам, гражданским войнам и переворотам. Только с 1958 по 1965 год произошло 343 подобных события — главным образом в странах Латинской Америки, Азии и Африки. Анализ показал, что причина бунтов в том, что можно было образно назвать «засоренной канализационной трубой». То есть социальное недовольство не находит выхода через легитимные каналы (партии, парламент, СМИ и т. д.), массы включаются в стихийную политику, и протест, как мутная волна, выливается на улицу, круша все, что попадается под руку. Этого больше всего и боятся российские элиты. Не стоит. Потому что, хотя так же, как на вышеперечисленных континентах, у нас не все благополучно с партиями, тем не менее в отличие от тех же континентов у нас на протяжении семидесяти лет существовали квазиполитические институты, которые приучили к тому, что всякое недовольство должно идти только и только через них (партсобрания, райкомы и так далее). Именно поэтому в Советском Союзе диссидентство не нашло поддержки, а большинство существующих сегодня партий родилось внутри КПСС. Другими словами, сограждане пока не представляют себе протест вне привычных политических институтов. Не случайно, к удивлению многих западных наблюдателей, активность избирателей в России выше, чем в большинстве демократических стран. Это не значит, что ситуация не может измениться. Может. Но только когда уйдет в небытие поколение, родившееся при советской власти, — носители исторической памяти, а также их дети, которым эту память успели передать.
       Оппоненты обычно приводят в качестве контраргумента шахтерские марши и многодневное сидение на рельсах. Вряд ли надо напоминать то, о чем много писали: у этих «маршей» и «сидений» были серьезные инициаторы и финансисты в среде олигархов. Не случайно после обвала в августе девяносто восьмого и разорения многих крупнейших банков «сидения» и «марши» ушли в небытие. Есть случаи произвольного захвата предприятий — и это неприятные сигналы, но происходили они там и тогда, когда власть была приватизирована одной из элитных группировок.
       Статистика (причем это данные самых разных социологических институтов, традиционно ассоциируемых с разными политическими кланами) показывает: (а) растет число тех, кто уже приспособился к новым рыночным условиям (цифры доходят до 60 процентов) и кому бунты совершенно не нужны; (б) в потенциально активных группах, которые и становятся мясом насильственных протестов (возрастная группа до 29 лет), меньше всего людей (меньше, чем во всех остальных группах), готовых к каким-либо выступлениям; (в) даже там, где напряженность не снижается или даже растет (маленькие городки, предприятия с государственной или смешанной формой собственности и доминантой неквалифицированной рабочей силы), абсолютное большинство (более 80 процентов) не готово принять участие ни в каких формах социального протеста.
       
       Миф третий: идея величия
       И, наконец, третий миф — страсть российского народа к идее величия и готовность жертвовать ради этого демократическими ценностями.
       Пропагандисты этого мифа, как правило, используют аналогию с Германией после версальского мира, в результате чего-де к власти и пришли нацисты. Ну, во-первых, нацистов к власти привели бюрократия и монополии (нуждавшиеся в открытии внешних рынков, закрытых по версальскому договору), а вовсе не обнищавший средний класс, как часто принято у нас думать. Во-вторых, не комплекс неполноценности, а массированная пропаганда величия арийской нации способствовала заключению социального контракта немцев с нацистами. В-третьих, к чему привел авторитаризм Гитлера и чем закончилось это для Германии — хорошо известно и должно бы служить уроком.
       Но Бог с ними, с историческими аналогиями. Обратимся к социологическим исследованиям, которые показывают, что на самом деле волнует российских граждан.
       А волнует их вовсе не величие или отсутствие оного, а собственное, личное бытие — рост цен, боязнь потерять работу, угроза жизни и собственности (преступность), межнациональные конфликты. Напротив, опасения, касающиеся государства, по всем опросам стоят в самом низу списка того, что волнует людей. Не случайно, что когда вопросы касаются армии, то есть структуры государственной, абсолютное большинство отмечает такие проблемы, как плохое питание солдат и дедовщину, то есть опять проблемы, непосредственно касающиеся жизни их детей и близких. А такие вопросы, как «низкий уровень военной техники» или «низкий уровень подготовки офицеров», то есть то, что лежит в плоскости проблемы «величия» (армия — один из носителей этой идеи), — опять в самом конце перечня. Причем во всех социальных группах. Соответственно и ожидания от нового президента связаны прежде всего с тем, что его усилия будут направлены на экономику и разрешение проблем повседневной жизни («чтобы была работа, дом, чтобы мужики не пили и чтобы можно было доехать из райцентра или села»), а вовсе не на возрождение супердержавы. Единственный опрос, который мне удалось найти и в котором респонденты отдали предпочтение идее восстановления Российской империи, был проведен среди московских старшеклассников, то есть в той группе, которая пока строит умозаключения исходя из текстов учебников. Очевидно, это то исключение, которое лишь подтверждает общую тенденцию: в условиях, когда есть выбор — жить ради благополучия собственной семьи или (как было, например, в двадцатых-тридцатых) ради величия державы, люди непреложно выбирают первое. Как, собственно, и в других странах — разве только кроме тоталитарной Северной Кореи.
       Наконец, существует представление, что российский народ за последние десять лет разочаровался в демократии и только и мечтает, что о сильной руке. Анализ социологических опросов показывает: и это не так. Поддержка войны в Чечне — это не жажда «сильной руки», а страх за собственную жизнь. На самом деле по поводу политического жизнеустройства Отечества в головах полная сумятица. Обратно в лагерь не хотят, примеры Чили времен генерала Пиночета или нынешнего Китая совершенно не вдохновляют, хотят свободы и порядка — то есть чтобы, с одной стороны, давали жить, но чтобы власть защищала (и это вопрос реформы правоохранительных органов) и не обирала до нитки, то есть чтобы власть не воровала и соответственно меньше взимала налогов.
       Подобная сумятица в головах — отнюдь не исключительное свойство России, а абсолютная закономерность для всех переходных обществ. Конечно, если по всем телеканалам и во всех газетах всячески буддировать комплекс неполноценности, связанный с утратой статуса великой державы, как это делалось в период косовского кризиса, — это находит ответ и вызывает соответствующую реакцию. Но, кстати, ненадолго. Другой вопрос, что буддирование шовинизма и великодержавности — прекрасная ширма для неудач власти, для отвлечения внимания от таких, например, проблем, как коррупция в высших начальственных эшелонах или импотенция государственной власти. Прием это известный, но длительного эффекта не дает, тем более в таком фрагментированном обществе, каковым сегодня является Россия.
       Чтобы закончить с этим мифом, в том числе и с разговорами о том, что патерналистское государство-де (а такое государство обязательно имеет авторитарный режим) — в генах россиян, приведу данные по Германии, к опыту которой у нас модно в последнее время обращаться (и чья, кстати, политическая, культурная и историческая традиция — многовековой абсолютизм — весьма сходна с российской).
       Так вот, в 1950 году (то есть через пять лет после краха в войне) 42 процента немцев считали, что лучшим временем в истории Германии был период 12-летнего «третьего рейха», и лишь 2 процента оценивали как положительный опыт послевоенной ФРГ. Однако уже в 1959 году ситуация зеркально перевернулась: 42 процента поддерживали режим Федеративной Республики Германии и 50 процентов заявили, что демократия — лучшая форма правления. В 1972 году за демократическое устройство голосовали уже 90 процентов западных немцев. Так, кстати, была опрокинута теория, которая утверждала, что плохая (непродуктивная) политическая культура несовместима с демократией.
       Мифы, повторю, опасны не тем, что в них начинают верить, — тем, что принимают решения исходя из них.
       
       Кому это выгодно?
       Очевиден вопрос: в чьих интересах установление в России режима жесткой руки по типу режима генерала Пиночета?
       Сторонниками авторитаризма выступают как некоторые экономисты, так и ряд бизнесменов и олигархов, не говоря уже о сотрудниках правоохранительных структур и военных.
       Мотивы у всех, естественно, разные. Экономистов вдохновляет опыт той же Чили, равно как и быстрый рост экономики в семидесятых-восьмидесятых в странах Юго-Восточной Азии (до финансового коллапса девяносто седьмого года эти страны принято было называть «азиатскими тиграми»). Однако кризис в Юго-Восточной Азии (из которой «тигры» и Япония до сих пор выбираются с трудом), равно как недавнее исследование, проведенное специалистами ЕБРР и Мирового банка, доказывают, что авторитаризм — совершенно не обязательное условие быстрого экономического роста. Таким образом, оснований «ломать страну через колено» ради достижения экономических результатов новейшие исследования не дают, скорее уверяют как раз в обратном.
       Подспудно, не публично, сторонники авторитаризма в среде интеллектуалов (возьму на себя смелость это предположить) имеют в виду несколько другие мотивы. А именно: без жесткой руки победить коррупцию, рынок государственных портфелей и олигархию не удастся. Экономистам не свойственно учитывать в расчетах гуманитарные издержки, связанные с установлением жесткой руки. А зря. Потому как вопрос цены — то есть стоимости тех или иных решений — в политике имеет ничуть не меньшее значение, чем в экономике. Почему импотенцию власти, политическое безволие надо лечить не лекарствами против этих самых болезней, а путем насилия над объектами власти — для меня загадка. Вероятно (гипотеза), существует стойкое убеждение, что лекарства горьки на вкус, а потому предлагать их власти неразумно.
       Значительно понятнее мотивы представителей крупного российского бизнеса, также алкающих установления авторитарного режима в России. Мотивы эти вполне рациональны. Авторитаризм сужает конкурентное поле. Причина проста: в условиях отсутствия серьезной политической партии, на которую мог бы опираться президент (очевидно, что «Единство» — пока еще партия сугубо виртуальная), удобнее и спокойнее опираться на монополии с их влиянием и в Центре, и в регионах плюс контроль над СМИ, нежели иметь дело с множеством более мелких и локальных экономических образований. Объяснять, насколько это выгодно для олигархов, — не надо, чем это оборачивается для развития бизнеса — тоже. Мы наблюдали это все последние годы: сфера принятия решений для относительно крупных, не говоря уже о средних, бизнесов будет еще более недоступна. Однако если серьезно думать о структурных экономических реформах в России, то, казалось бы, главной целью новой власти должно стать как раз максимальное стимулирование мелкого и среднего бизнеса, который может нормально развиваться только в условиях открытой плюралистической системы. Банкротство нерентабельных государственных предприятий приведет к резкому скачку безработицы, сокращение расходов на социальную сферу — к еще большей потребности в заработке вне государственного сектора. Значит, создание новых рабочих мест, а следовательно, снижение и числа иждивенцев, и уровня социальной напряженности (а это и есть мелкие бизнесы) — must, абсолютная необходимость для того, чтобы экономический рост стал реальностью.
       
       Что делать?
       Что надо делать всем вовлеченным в процесс размышления о будущем страны — более или менее очевидно. Спор идет о методах.
       Понятно, что надо покончить с феодализмом в регионах. Однако совершенно не очевидно, что люди в погонах способны к решению вопросов государственного управления лучше, нежели профессиональные управленцы. Из чего следует, что люди в погонах менее склонны к коррупции и более решительны в принятии решений в гражданской сфере? Ситуация в армии и правоохранительных структурах скорее свидетельствует об обратном.
       Понятно, что необходимо провести деприватизацию государственной власти и реформировать бюрократический аппарат. Однако совершенно не очевидно, что, освободившись от одних олигархов с помощью других, этого результата удастся добиться. Скорее будет обратное: обязательства перед тем, кто был на нужной стороне в борьбе с нелояльными олигархами, существенно возрастут.
       Наконец, понятно, что совершенно необходимо сделать независимыми судебную систему и правоохранительные органы. Но также очевидно, что те же правоохранительные органы — и милиция, и ФСБ — нуждаются в реальных, а не косметических реформах. Только тогда они перестанут быть карательными органами и станут действительно институтами, охраняющими право. Вся система и КГБ, и милиции была выстроена под тоталитарное государство и только в таком типе государства могла эффективно функционировать. Страх сограждан был необходимой составляющей успешной работы этих органов, он лежал в фундаменте их деятельности с самого их создания большевиками. Как только тоталитарное государство развалилось, тут же развалились и его органы насилия. Бесполезно обвинять милицию или ФСБ, что они не стали действенными институтами новой власти (ФСБ — секретной службой, милиция — органом борьбы с преступностью): они не могли ими стать по определению. Чтобы сделать их эффективными и при этом не заниматься кардинальным их преобразованием, нужно снова опустить «железный занавес» и возродить ГУЛАГ. Что, как известно, экономическому росту совершенно не способствует.
       Наконец, понятно, что ломать — не строить. Можно разрушить демократические институты, можно вновь поискать — и вновь найти — внутреннего и внешнего врага, можно заткнуть рты и сделать средства массовой информации управляемыми из-под крыши Министерства правды. Только зачем? Сузится число каналов информации и соответственно увеличится вероятность ошибки в сфере принятия решений. Наместники начнут доводить ту информацию, которую хотят услышать от них в Центре (и которая повысит их выживаемость), — соответственно, не будет представления о реальном положении дел в стране. Линейку эту можно продолжить.
       Важно понимать: быстрых результатов в деле реформирования страны не будет — вне зависимости от того, установится ли в России авторитарный режим или продолжится демократическое развитие. Но риск поломать то, что с такой болью создано, и при этом не добиться никаких результатов — весьма велик.
       Структурные преобразования в таком сложном организме, каковым является Россия, — это геометрия Лобачевского, где параллельных прямых нет, а движение по прямой — относительно.
       Так стоит ли тешить себя иллюзиями простых решений?
       
       Каждый из нас — вне зависимости от того, каких политических взглядов он придерживается и за кого голосовал на президентских выборах, — искренне желает новой российской администрации удачи.
       Во-первых, потому что это наша страна. Во-вторых, потому что неудачи (а они, к сожалению, по тем или иным направлениям неизбежны) могут обернуться для очень многих сограждан катастрофой. Ибо, настраиваясь на быстрый результат и не получив его, сторонники простых решений неизбежно начнут искать виноватых — тех мифических врагов, которые и не позволили им установить рай в одной отдельно взятой стране. Нетрудно догадаться, что «врагами» окажутся прежде всего институты гражданского общества, правозащитники, неугодные СМИ, меньшинства.
       Успех власти в ее начинаниях нам всем необходим. Именно поэтому так опасно, если она изберет ложный путь.
       Таким образом, авторитаризм, сворачивание шеи демократическим институтам, включая прессу, отнюдь не приносят быстрых и чудесных результатов.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera