Сюжеты

НА ФОНЕ ПУШКИНА И ПТИЧКА ВЫЛЕТАЕТ

Этот материал вышел в № 39 от 05 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Год без солнца русской поэзии — Я в свои девяносто два... — кокетничает моложавая парижанка, набавляя себе двадцать лет и два года и убирая этим с шахматной доски соперниц любого возраста и интеллекта. — А почему не в девяносто? —...


Год без солнца русской поэзии
       
       — Я в свои девяносто два... — кокетничает моложавая парижанка, набавляя себе двадцать лет и два года и убирая этим с шахматной доски соперниц любого возраста и интеллекта.
       — А почему не в девяносто? — спрашиваю у мадам.
       — А потому, мой юный друг, что люди никогда не верят круглым цифрам. Пристрастие к круглым датам — родовая черта круглых дураков.
       Слава богу, Пушкину нынче уже 201. А потому ни правительству, ни шоу-бизнесу до него нет дела...

       
       Год назад нам засовывали его в глаза, уши и даже в рот, мазали на каждый бутерброд с «Рамой», превращали в гель, одаривали в формате пропаганды безопасного секса. Пушкинский шабаш не имел ровно никакого отношения к самому поэту, но высветил умопомрачительную пустоту тех, кто заказывает идеологическую телемузыку. Большие и маленькие булгарины торжествовали: «Пушкин — это наше!..» И им казалось, что он — совсем такой, как им надо. То есть как они.
       Круглый, но в квадрате своей знаменитости.
       Пушкинская кампания 1937 года должна была отвлечь от кампании террора.
       Пушкинские камлания года 1999-го были призваны помочь привести в парламент «Единство», а в Кремль того, кто был назначен премьером сразу по прошествии юбилейных торжеств.
       И что?
       В декабре и марте выборы показали, что у них практически все получилось. Только Жириновский назвал с экрана Пушкина врагом России и уточнил, что поэт был революционером и разрушителем. Но это было в передаче о пропавшем в Грозном Андрее Бабицком, а значит, после юбилея, когда они Пушкина уже использовали.
       И понаписали. И приписали. Из перлов: «Я лиру посвятил народу...» и «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».
       На Большой Никитской изваяли чудовищную бетонную ротонду с золотыми в ней карликами — Александром Сергеевичем и Натальей Николаевной. И на Арбате — нечто в том же духе безвременья, но поскромнее. Там ларьки и «местов нет».
       Москва скушала. Не Петр же церетелиевский — меньше и компактнее.
       Мой друг, петербургский режиссер, прогулялся по пушкинским местам Первопрестольной и сделал открытие: «Знаешь, их идеал — курортный город. С вазонами, набережной и колоннами. Они из Москвы и Петербурга хотят сделать Ялту. Потому что Ялта — их культурный потолок».
       Видимо, в соответствии с этим замыслом уютный и теплый Пушкинский музей на Кропоткинской превратили в архитектурного монстра — то ли вокзал, то ли ГУМ, то ли Центр Помпиду для убогих варваров. Но с бьющим под стеклянным полом фонтаном слез. Очевидно, народных.
       Нагородили помещений, установили в них температурный режим оттаявшего холодильника, а о том, что хранители — живые люди и не могут весь рабочий день существовать при плюс семнадцати, забыли. (Что же им, отдельные комнаты устраивать?) Проводятся презентации и балы для очень ответственных чиновников, а традиция Пушкинских вечеров захирела сама собой: Эйдельман, Бонди, Самойлов и Берестов умерли, а новых Эйдельманов новой власти даром не надо.
       
       Но год без Пушкина (их Пушкина, официозного) — это почти счастье. Потому что не весь народ у нас кушает пошлость и потому что книги все же выходят.
       О двух изданиях расскажу.
       Первое — фолиант «Пушкинского календаря» Надежды Кондаковой и Владимира Чепкунова. (Проект получил президентский грант в области культуры.) Идея замечательная: календарь русской культуры и впрямь может начинаться с 6 июня по новому стилю. Начинали же византийцы свой год с 1 сентября в память о том, что в этот день император Константин Великий даровал свободу христианам.
       На каждый день — одно событие или имя. Пушкинский круг — люди, о которых он думал, люди, которые повлияли на него или его жизнь. Но еще — поэты, философы, художники, общественные деятели «поздней пушкинской плеяды», то есть жившие после Пушкина.
       Заглянем, как в детстве, на последнюю страницу.
       Последним днем Пушкинского года будет 5 июня.
       Кому повезло?
       Можно сказать, что никому, а вообще-то — Казанове.
       Правда, итальянский авантюрист и писатель тут не родился, а умер, и не 5 июня, а 4-го. Но день оказался занят генералом Ермоловым, и тот, атаковав итальянца в лоб, опрокинул его на следующую, последнюю, страницу Пушкинского года.
       Я понимаю, почему составители решили закончить календарь именно этой исторической фигурой. Она ведь нам интересна сейчас не сама по себе, а рецензией Пушкина: «...После соблазнительных Исповедей философии XVIII века явились политические, не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей известных в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных, с позорными своими сказаниями. Но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы. Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона...»
       Пушкин точно увидел тенденцию века: прошлого, нынешнего и, боюсь, будущего. С той лишь разницей, что для нас мемуары Судоплатова или Бобкова — вещь абсолютно не стыдная, а нормальная. Мы привыкли к патологии. Вот год назад толстые журналы не только писали, скажем, о книге мемуаров критика В. Топорова, но и находили «особую исповедальность» в рассказе о том, как критик отправил на тот свет свою мать. Ну а записки журналистки, соблазняющей политиков не чтобы переспать, а чтобы написать, кто и каким способом с ней переспал, это с точки зрения нашего века вообще супер.
       Жаль только, Пушкин бы нас не понял.
       И поэтому я не знаю, что хотели сказать авторы, заканчивая календарь справкой: «...к 1837 году из 12 томов «Мемуаров» Казановы в библиотеке Пушкина имелось 10»?
       Что он сам кайфовал, разглядывая картинки будуара?
       А календарь интересный. Он — портрет нашего времени, потому что еще Окуджава подметил: «На фоне Пушкина снимается семейство...»
       Но что за птичка вылетает, если есть, скажем, в календаре генерал Ермолов, но нет куда более близкого Пушкину генерала Раевского? И зачем-то в ряд с Блоком, Ахматовой, Ходасевичем и Твардовским поставлены не блистательный Николай Заболоцкий и не автор, может быть, лучшего пушкинианского стихотворения второй половины ХХ века Давид Самойлов («Пестель, Поэт и Анна»), а скучноватый, хотя и самобытный в своей дремучести Владимир Солоухин. (Образчик его рассуждения: «Имея «Капитанскую дочку», нельзя было бы дать Государственную премию «Бедной Лизе». Но без «Бедной Лизы» могло бы не появиться «Капитанской дочки»...»)
       6 июля авторы вполне в монархически-верноподданническом духе празднуют Николая I. Сообщают, что царь избавил Пушкина от опалы и цензуры (и то и другое, скажем помягче, неточность) и превращают Николая Павловича не только в заботливого отца поэта, но и в мыслителя, сумевшего по достоинству оценить масштаб пушкинского ума и гения.
       Естественно, что при таком взгляде на вещи от оппонентов самодержавия в календаре мало что остается. Есть Рылеев и Бестужев-Марлинский, но — ни Пестеля, ни Лунина. Жаль, ведь Пушкин Лунина так любил, что, когда прощался (как знал, что навек), взял на память прядь его волос.
       13 июля для авторов календаря — не день казни декабристов, а день смерти мадам де Сталь. А 14 декабря читаем: «Взгляды Пушкина на трагедию 14 декабря достаточно четко разделяются на два практически отдельных вопроса: отношение поэта к декабристам и декабризму как к политическому движению... Пушкин никогда не был приверженцем политических потрясений и переломов, и друзья-декабристы не могли этого не чувствовать».
       
       А это уже неправда. «Никогда» — это значит не умолял в Петербурге в 1819 году «первого и бесценного» своего друга Ивана Пущина принять его в Тайное общество и не расплакался (или честный Якушкин врет?), когда на юге, в Каменке, тамошние заговорщики решили разыграть поэта, прикинувшись, что пригласили на сходку, а после заявив, что это шутка.
       «Никогда» — это значит, нет ни «Послания в Сибирь», ни «Ариона», ни десятой главы «Онегина». Не было и строки «И я бы мог как шут висеть...»
       Самое трудное в жанре, который придумали Кондакова и Чепкунов, — репрезентативность выборки. Проще говоря, ее представительность. Все равно все в календарь не вобьешь, да никто и не ждет от такого издания полноты.
       Ну зачем мне знать, что 19 февраля — день зачисления Дантеса в кавалергардский полк? Что Пушкинский год невозможно провести без дня Дантеса? Или прав оказался булгаковский герой: мол, повезло, стрелял в него тот белогвардеец?
       И почему 28 апреля — день Ивана Баркова, от которого и отчества-то не осталось, лишь годы жизни? А вот в чем дело... Авторам важно сказать, что Барков — автор «Луки Мудищева», непристойной уже с заглавия и очень бойкой поэмки. Просто о том, что к Баркову, умершему в 1768 году, поэма «Лука М.», в которой пародируется и пушкинский «Медный всадник», никакого отношения не имеет, авторы не знают. Специально этим вопросом не занимались и доверились цедээловскому трепу.
       Придираться к «Пушкинскому календарю» можно еще очень долго. Вот оформление статей. Почему в соответствующих местах есть пушкинские портреты Дельвига, Гете, Рылеева, двух царей — Александра и Николая, а пушкинского рисунка Петра I, Пугачева, Грибоедова, Инзова, Вяземского нет? Почему статья о Шенье проиллюстрирована профилями Мирабо и Марата?
       Мелочи? Пускай мелочи. Но специалист сразу же поймет, что книгу Рэдмоны Жуйковой «Портретные рисунки Пушкина. Каталог атрибуций» (СПб., 1996) авторы не знают.
       За массой досадных мелочей — отсутствие той культуры пушкинистики, которая (и пушкинистика, и культура) существовали у нас до начала 90-х.
       «Нету их — и все разрешено...»
       В предисловии соавторы благодарят тех, кто помог им в работе над книгой. Ни одного известного мне по публикациям имени я не обнаружил.
       Это вот, должно быть, и называется «народным пушкиноведением».
       Идея замечательная. Труд проделан большой. Для двоих человек, тем более для непрофессионалов, эта книга — удача.
       Жаль уважаемых и впрямь очень искренних даже в своих мифологемах соавторов. Жаль их труда и роскошной идеи. Ах, как ее можно было разыграть вместе с нищими профессионалами Пушкинского музея или Пушкинского дома!.. Увы, время приватизации и начального накопления не любит делиться даже планами.
       
       Когда за дело берутся специалисты, результат, конечно, другой. Издательство «Слово/Slovo» выпустило четырехтомную «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина». Первый том (до сентября 1826 года) давно стал классическим: его составил еще М.А.Цявловский. Три других подготовила Н.А.Тархова.
       Вадим Медведев (ныне уже покойный), иллюстрируя это издание пушкинскими рисунками, даже пустил две нумерации: сверху страницы — нумерация каждого тома, снизу — сплошная. Представляя себе, какой высоты стопа бумаги оказалась у художника на столе, думаю, что Медведев здесь даже чуть хулиганил: ему прежде всего самому было интересно, сколько же текста в этом труде? Вышло, что более двух тысяч страниц книжного петита.
       Чего это стоило Надежде Тарховой, могу только догадываться.
       Издание это, конечно, пробное. Ошибки тоже есть (в том числе и чисто компьютерные: программная несовместимость, вовремя не пойманная издателями, нанесла урон части справочного аппарата). Но вот здесь публичным блохоловом быть не хочется. (А то, что наловлю, пошлю составителю, как этого и требует долг коллеги-пушкиниста.)
       День за днем, из нескольких десятков тысяч кусочков мозаики составляется портрет пушкинской жизни. Мозаика — это свидетельства современников и самого поэта, доносы и донесения властям (полицейский надзор за Пушкиным официально был снят только спустя полвека после его смерти), строки архивных документов.
       Когда-то Владислав Ходасевич собирался засесть за биографию Пушкина. Не смог. И только теперь становится понятно, почему.
       Собственно, это та книга, появление которой объясняет, почему биография самого читаемого русского поэта до сих пор не написана. Потому и не написана, что «Летопись...» издана только в юбилейном году. И теперь время взглянуть на Пушкина глазами не Вересаева, а Цявловского и Тарховой.
       Каким предстает неконфетный и неадаптированный ко вкусам черни поэт?
       А вот этого, уж увольте, не скажу.
       Книга продается. Стоит недешево, но свободные пятнадцать сантиметров на книжной полке ради Пушкина и такого дела отыскать может каждый российский книгочей.
       ...В надежде славы и добра мысленно листаю календарь. До пушкинского поступления в Лицей еще, слава богу, одиннадцать лет.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera