Сюжеты

НА ФОНЕ ПУШКИНА И ПТИЧКА ВЫЛЕТАЕТ

Этот материал вышел в № 39 от 05 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Год без солнца русской поэзии — Я в свои девяносто два... — кокетничает моложавая парижанка, набавляя себе двадцать лет и два года и убирая этим с шахматной доски соперниц любого возраста и интеллекта. — А почему не в девяносто? —...


Год без солнца русской поэзии
       
       — Я в свои девяносто два... — кокетничает моложавая парижанка, набавляя себе двадцать лет и два года и убирая этим с шахматной доски соперниц любого возраста и интеллекта.
       — А почему не в девяносто? — спрашиваю у мадам.
       — А потому, мой юный друг, что люди никогда не верят круглым цифрам. Пристрастие к круглым датам — родовая черта круглых дураков.
       Слава богу, Пушкину нынче уже 201. А потому ни правительству, ни шоу-бизнесу до него нет дела...

       
       Год назад нам засовывали его в глаза, уши и даже в рот, мазали на каждый бутерброд с «Рамой», превращали в гель, одаривали в формате пропаганды безопасного секса. Пушкинский шабаш не имел ровно никакого отношения к самому поэту, но высветил умопомрачительную пустоту тех, кто заказывает идеологическую телемузыку. Большие и маленькие булгарины торжествовали: «Пушкин — это наше!..» И им казалось, что он — совсем такой, как им надо. То есть как они.
       Круглый, но в квадрате своей знаменитости.
       Пушкинская кампания 1937 года должна была отвлечь от кампании террора.
       Пушкинские камлания года 1999-го были призваны помочь привести в парламент «Единство», а в Кремль того, кто был назначен премьером сразу по прошествии юбилейных торжеств.
       И что?
       В декабре и марте выборы показали, что у них практически все получилось. Только Жириновский назвал с экрана Пушкина врагом России и уточнил, что поэт был революционером и разрушителем. Но это было в передаче о пропавшем в Грозном Андрее Бабицком, а значит, после юбилея, когда они Пушкина уже использовали.
       И понаписали. И приписали. Из перлов: «Я лиру посвятил народу...» и «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».
       На Большой Никитской изваяли чудовищную бетонную ротонду с золотыми в ней карликами — Александром Сергеевичем и Натальей Николаевной. И на Арбате — нечто в том же духе безвременья, но поскромнее. Там ларьки и «местов нет».
       Москва скушала. Не Петр же церетелиевский — меньше и компактнее.
       Мой друг, петербургский режиссер, прогулялся по пушкинским местам Первопрестольной и сделал открытие: «Знаешь, их идеал — курортный город. С вазонами, набережной и колоннами. Они из Москвы и Петербурга хотят сделать Ялту. Потому что Ялта — их культурный потолок».
       Видимо, в соответствии с этим замыслом уютный и теплый Пушкинский музей на Кропоткинской превратили в архитектурного монстра — то ли вокзал, то ли ГУМ, то ли Центр Помпиду для убогих варваров. Но с бьющим под стеклянным полом фонтаном слез. Очевидно, народных.
       Нагородили помещений, установили в них температурный режим оттаявшего холодильника, а о том, что хранители — живые люди и не могут весь рабочий день существовать при плюс семнадцати, забыли. (Что же им, отдельные комнаты устраивать?) Проводятся презентации и балы для очень ответственных чиновников, а традиция Пушкинских вечеров захирела сама собой: Эйдельман, Бонди, Самойлов и Берестов умерли, а новых Эйдельманов новой власти даром не надо.
       
       Но год без Пушкина (их Пушкина, официозного) — это почти счастье. Потому что не весь народ у нас кушает пошлость и потому что книги все же выходят.
       О двух изданиях расскажу.
       Первое — фолиант «Пушкинского календаря» Надежды Кондаковой и Владимира Чепкунова. (Проект получил президентский грант в области культуры.) Идея замечательная: календарь русской культуры и впрямь может начинаться с 6 июня по новому стилю. Начинали же византийцы свой год с 1 сентября в память о том, что в этот день император Константин Великий даровал свободу христианам.
       На каждый день — одно событие или имя. Пушкинский круг — люди, о которых он думал, люди, которые повлияли на него или его жизнь. Но еще — поэты, философы, художники, общественные деятели «поздней пушкинской плеяды», то есть жившие после Пушкина.
       Заглянем, как в детстве, на последнюю страницу.
       Последним днем Пушкинского года будет 5 июня.
       Кому повезло?
       Можно сказать, что никому, а вообще-то — Казанове.
       Правда, итальянский авантюрист и писатель тут не родился, а умер, и не 5 июня, а 4-го. Но день оказался занят генералом Ермоловым, и тот, атаковав итальянца в лоб, опрокинул его на следующую, последнюю, страницу Пушкинского года.
       Я понимаю, почему составители решили закончить календарь именно этой исторической фигурой. Она ведь нам интересна сейчас не сама по себе, а рецензией Пушкина: «...После соблазнительных Исповедей философии XVIII века явились политические, не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей известных в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных, с позорными своими сказаниями. Но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы. Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона...»
       Пушкин точно увидел тенденцию века: прошлого, нынешнего и, боюсь, будущего. С той лишь разницей, что для нас мемуары Судоплатова или Бобкова — вещь абсолютно не стыдная, а нормальная. Мы привыкли к патологии. Вот год назад толстые журналы не только писали, скажем, о книге мемуаров критика В. Топорова, но и находили «особую исповедальность» в рассказе о том, как критик отправил на тот свет свою мать. Ну а записки журналистки, соблазняющей политиков не чтобы переспать, а чтобы написать, кто и каким способом с ней переспал, это с точки зрения нашего века вообще супер.
       Жаль только, Пушкин бы нас не понял.
       И поэтому я не знаю, что хотели сказать авторы, заканчивая календарь справкой: «...к 1837 году из 12 томов «Мемуаров» Казановы в библиотеке Пушкина имелось 10»?
       Что он сам кайфовал, разглядывая картинки будуара?
       А календарь интересный. Он — портрет нашего времени, потому что еще Окуджава подметил: «На фоне Пушкина снимается семейство...»
       Но что за птичка вылетает, если есть, скажем, в календаре генерал Ермолов, но нет куда более близкого Пушкину генерала Раевского? И зачем-то в ряд с Блоком, Ахматовой, Ходасевичем и Твардовским поставлены не блистательный Николай Заболоцкий и не автор, может быть, лучшего пушкинианского стихотворения второй половины ХХ века Давид Самойлов («Пестель, Поэт и Анна»), а скучноватый, хотя и самобытный в своей дремучести Владимир Солоухин. (Образчик его рассуждения: «Имея «Капитанскую дочку», нельзя было бы дать Государственную премию «Бедной Лизе». Но без «Бедной Лизы» могло бы не появиться «Капитанской дочки»...»)
       6 июля авторы вполне в монархически-верноподданническом духе празднуют Николая I. Сообщают, что царь избавил Пушкина от опалы и цензуры (и то и другое, скажем помягче, неточность) и превращают Николая Павловича не только в заботливого отца поэта, но и в мыслителя, сумевшего по достоинству оценить масштаб пушкинского ума и гения.
       Естественно, что при таком взгляде на вещи от оппонентов самодержавия в календаре мало что остается. Есть Рылеев и Бестужев-Марлинский, но — ни Пестеля, ни Лунина. Жаль, ведь Пушкин Лунина так любил, что, когда прощался (как знал, что навек), взял на память прядь его волос.
       13 июля для авторов календаря — не день казни декабристов, а день смерти мадам де Сталь. А 14 декабря читаем: «Взгляды Пушкина на трагедию 14 декабря достаточно четко разделяются на два практически отдельных вопроса: отношение поэта к декабристам и декабризму как к политическому движению... Пушкин никогда не был приверженцем политических потрясений и переломов, и друзья-декабристы не могли этого не чувствовать».
       
       А это уже неправда. «Никогда» — это значит не умолял в Петербурге в 1819 году «первого и бесценного» своего друга Ивана Пущина принять его в Тайное общество и не расплакался (или честный Якушкин врет?), когда на юге, в Каменке, тамошние заговорщики решили разыграть поэта, прикинувшись, что пригласили на сходку, а после заявив, что это шутка.
       «Никогда» — это значит, нет ни «Послания в Сибирь», ни «Ариона», ни десятой главы «Онегина». Не было и строки «И я бы мог как шут висеть...»
       Самое трудное в жанре, который придумали Кондакова и Чепкунов, — репрезентативность выборки. Проще говоря, ее представительность. Все равно все в календарь не вобьешь, да никто и не ждет от такого издания полноты.
       Ну зачем мне знать, что 19 февраля — день зачисления Дантеса в кавалергардский полк? Что Пушкинский год невозможно провести без дня Дантеса? Или прав оказался булгаковский герой: мол, повезло, стрелял в него тот белогвардеец?
       И почему 28 апреля — день Ивана Баркова, от которого и отчества-то не осталось, лишь годы жизни? А вот в чем дело... Авторам важно сказать, что Барков — автор «Луки Мудищева», непристойной уже с заглавия и очень бойкой поэмки. Просто о том, что к Баркову, умершему в 1768 году, поэма «Лука М.», в которой пародируется и пушкинский «Медный всадник», никакого отношения не имеет, авторы не знают. Специально этим вопросом не занимались и доверились цедээловскому трепу.
       Придираться к «Пушкинскому календарю» можно еще очень долго. Вот оформление статей. Почему в соответствующих местах есть пушкинские портреты Дельвига, Гете, Рылеева, двух царей — Александра и Николая, а пушкинского рисунка Петра I, Пугачева, Грибоедова, Инзова, Вяземского нет? Почему статья о Шенье проиллюстрирована профилями Мирабо и Марата?
       Мелочи? Пускай мелочи. Но специалист сразу же поймет, что книгу Рэдмоны Жуйковой «Портретные рисунки Пушкина. Каталог атрибуций» (СПб., 1996) авторы не знают.
       За массой досадных мелочей — отсутствие той культуры пушкинистики, которая (и пушкинистика, и культура) существовали у нас до начала 90-х.
       «Нету их — и все разрешено...»
       В предисловии соавторы благодарят тех, кто помог им в работе над книгой. Ни одного известного мне по публикациям имени я не обнаружил.
       Это вот, должно быть, и называется «народным пушкиноведением».
       Идея замечательная. Труд проделан большой. Для двоих человек, тем более для непрофессионалов, эта книга — удача.
       Жаль уважаемых и впрямь очень искренних даже в своих мифологемах соавторов. Жаль их труда и роскошной идеи. Ах, как ее можно было разыграть вместе с нищими профессионалами Пушкинского музея или Пушкинского дома!.. Увы, время приватизации и начального накопления не любит делиться даже планами.
       
       Когда за дело берутся специалисты, результат, конечно, другой. Издательство «Слово/Slovo» выпустило четырехтомную «Летопись жизни и творчества Александра Пушкина». Первый том (до сентября 1826 года) давно стал классическим: его составил еще М.А.Цявловский. Три других подготовила Н.А.Тархова.
       Вадим Медведев (ныне уже покойный), иллюстрируя это издание пушкинскими рисунками, даже пустил две нумерации: сверху страницы — нумерация каждого тома, снизу — сплошная. Представляя себе, какой высоты стопа бумаги оказалась у художника на столе, думаю, что Медведев здесь даже чуть хулиганил: ему прежде всего самому было интересно, сколько же текста в этом труде? Вышло, что более двух тысяч страниц книжного петита.
       Чего это стоило Надежде Тарховой, могу только догадываться.
       Издание это, конечно, пробное. Ошибки тоже есть (в том числе и чисто компьютерные: программная несовместимость, вовремя не пойманная издателями, нанесла урон части справочного аппарата). Но вот здесь публичным блохоловом быть не хочется. (А то, что наловлю, пошлю составителю, как этого и требует долг коллеги-пушкиниста.)
       День за днем, из нескольких десятков тысяч кусочков мозаики составляется портрет пушкинской жизни. Мозаика — это свидетельства современников и самого поэта, доносы и донесения властям (полицейский надзор за Пушкиным официально был снят только спустя полвека после его смерти), строки архивных документов.
       Когда-то Владислав Ходасевич собирался засесть за биографию Пушкина. Не смог. И только теперь становится понятно, почему.
       Собственно, это та книга, появление которой объясняет, почему биография самого читаемого русского поэта до сих пор не написана. Потому и не написана, что «Летопись...» издана только в юбилейном году. И теперь время взглянуть на Пушкина глазами не Вересаева, а Цявловского и Тарховой.
       Каким предстает неконфетный и неадаптированный ко вкусам черни поэт?
       А вот этого, уж увольте, не скажу.
       Книга продается. Стоит недешево, но свободные пятнадцать сантиметров на книжной полке ради Пушкина и такого дела отыскать может каждый российский книгочей.
       ...В надежде славы и добра мысленно листаю календарь. До пушкинского поступления в Лицей еще, слава богу, одиннадцать лет.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera