Сюжеты

ДАЙ БОГ ПАМЯТЬ

Этот материал вышел в № 40 от 08 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Забавные пишутся нынче рецензии Вот типовая — из «Московского комсомольца» на спектакль театра Калягина «Шейлок»: репортаж о присутствии в зале Валентины Матвиенко с прочими «сливками», о том, что в буфете было всего два сорта колбасы (и...


Забавные пишутся нынче рецензии
       

  
       Вот типовая — из «Московского комсомольца» на спектакль театра Калягина «Шейлок»: репортаж о присутствии в зале Валентины Матвиенко с прочими «сливками», о том, что в буфете было всего два сорта колбасы (и т. п.), после чего лапидарнейший приговор — было скучно. До зевоты. Причем рецензентка ничуть не скрывает, куда направляла свой любопытствующий взор. Не на сцену, конечно, к которой она, кажется, просто сидела спиной: «Истеблишмент, собравшийся на премьере, с умным видом и наморщенным лбом старался зевать тайно». И — судорожно гадаю: отчего же меня спектакль продержал в напряжении два безантрактных часа? Потому ль, что я не совпал с отвлекающей внимание Матвиенко и не догадался заглянуть в буфет?
       Не шучу. Спектакль как малая и не главная часть тусовочной вылазки, несравненно менее важная, чем посетившие его VIPы, и тем паче фуршет, — такое восприятие стало обычным для попсовой журналистики (не очень притворяющейся профессиональной критикой). Что, помимо пристрастия к новорусской «светскости», характерно в особом смысле. Имею в виду не только освобождение от сопереживания с чем бы то ни было драматическим (со ссылкой на торжество постмодернистской иронии) — нет, освобождение от памяти. Как таковой.
       Речь не о памяти личной и поколенческой. В конце концов, рецензентки «МК» с ее отчетливо еврейской фамилией, уж наверное, хоть единожды, да коснулась болевая «национальная» тема, явственная как в спектакле Роберта Стуруа, так и у самого Шекспира. Тут — другое.
       Великий переводчик Семен Липкин рассказывает, как объяснил казахскому классику, каким образом в переводе азиатского эпоса он, горожанин, сумел передать поэзию кочевья и запаха дымных юрт. «Я вспоминал». И дело опять же не в самом по себе еврействе переводчика, «вспоминавшего» древнюю Иудею. Среди рассказов об Ахматовой есть такой — о ее реакции на стихи поэта Прокофьева, удрученного пейзажем Италии: «Все оливы, оливы да лимонные рощи. Все красиво, красиво... А нельзя ли попроще?» «Что может быть проще оливы?» — спросила Анна Андреевна, явив, конечно, не просто знакомство с данным древом, но именно память. Даже — прапамять, восходящую к Ветхому и Новому Завету. А память и есть культура. Как культура есть память.
       Что? Далековато я ушагал от попсовой рецензии и от самого спектакля? Как знать. Ибо в нем, полагаю, неотразимее всего печаль, к восприятию коей, что поделаешь, надо быть приуготовленным — независимо от возраста или национальности, будучи всего лишь человечески памятливым. Да, в многократно отрецензированном «Венецианском купце» Театра имени Моссовета, в Шейлоке, потрясающе сыгранном Козаковым, — ярость и гнев от разобщенности, принимающей гротескные формы; в «Шейлоке» Стуруа, где немало отличных актерских работ, начиная с Калягина и Филиппенко, — печаль.
       Спрашивают: с чего вдруг злодей Шейлок, перед тем как стребовать с должника-антисемита Антонио фунт его христианского мяса, приходит к обреченному с бутылкой вина, и враги, будто приятели, «хорошо сидят»? Да с того, что спектакль — о двух неправых и равно несчастных людях, равно же подавленных общими обстоятельствами. И если тот же Михаил Козаков (без аналогии или, вернее, контраста с которым не обошелся никто) сыграл одиночку, трагически вздыбленного над бытом, то замечательный Шейлок Калягина вживлен в этот быт — как органическая «частица мирового уродства» (заимствую самооценку Георгия Иванова). В быт современный, как современна его одежда? Нет, вообще — в быт, в жизнь, каковая, в сущности, та€к мало меняется на протяжении веков, что, казалось бы, одно это должно нам внушать сердечную памятливость. Не внушает.
       Беспамятство... Оно бывает принципиальным, как в искусстве авангарда с его сбрасыванием предков с пароходов современности, — но сама жажда разрыва доказывает: связь существует, коли ее надобно рвать. Да и ирония — если это ирония, а не попсово-тусовочное подхихикиванье...
       Повезло увидеть спектакль «О вы, которые любили...»; его поставил (по идее, рожденной в Пушкинском театральном центре Владимиром Рецептером) Геннадий Тростянецкий и дважды сыграли в московском Доме актера пять прекрасных питерских актрис. С наслаждением называю их поименно: Татьяна Тарасова, Нина Ольхина, Кира Петрова, Зинаида Шарко, Ольга Антонова.
       Ну ладно, пусть малоизвестная мемуаристка Фукс, одна из корреспонденток Пушкина, обольщенная его комплиментами и отщелканная им же в письме к Наталии Николаевне, — пусть она может предстать полубезумной старушкой, словно бы приодевшейся с помощью нынешнего мусорного контейнера. Но — легендарная кавалерист-девица Дурова!.. Но — знаменитая актриса Каратыгина-Колосова!.. Но — Анна Керн!.. Достойно ли первой выглядеть воплощением нелепости, второй — самовлюбленной жеманницей, третьей, пуще того, голосить дурным голосом и вообще оказаться фигурой преимущественно смешной? А ежели так, то почему зрелище, срежиссированное с озорной, почти хулиганской дерзостью, так трогает? И, простите, возвышает?
       Не сужу о секретах талантливейшей режиссуры, просто вспоминаю хрестоматийное: «О память сердца! Ты сильней рассудка памяти...» У Батюшкова: «печальной», но ведь рассудок режиссера Тростянецкого, напротив, раскованно смешлив? И — вот она, сила «памяти сердца»: когда она есть, сама ирония лишь добавляет теплоты, домашности, причастности. Даже ирония — дитя памятливости, своенравное, но дитя...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera