Сюжеты

Гарик СУКАЧЁВ: КРИЗИС — ОТЕЦ ТАЛАНТА

Этот материал вышел в № 40 от 08 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

КРИЗИС — ОТЕЦ ТАЛАНТА Цените ощущение бездарности При всех стремительных метаморфозах современной отечественной рок-тусовки, сезонных стремительных, как эпидемия, взлетах и падениях новых кумиров существуют имена «неприкасаемых»,...


КРИЗИС — ОТЕЦ ТАЛАНТА
Цените ощущение бездарности
       
       При всех стремительных метаморфозах современной отечественной рок-тусовки, сезонных стремительных, как эпидемия, взлетах и падениях новых кумиров существуют имена «неприкасаемых», мастодонтов. Среди этих авторитетов своя независимая ниша зарезервирована Гариком Сукачевым. Не желающим быть приятным и пушистым. Скорее, напротив, его любимое занятие — раздражать, шокировать, провоцировать...
       Великий и ужасный Гарик, подобно находчивому Гудвину, охотно примеряет на себя разные творческие маски. Он полярно меняет музыкальные стили, пристрастия. Он много снимается в кино. А не так давно стал кинорежиссером. На киностудии им.Горького завершается работа уже над второй его картиной. Называется она «Праздник», хотя и посвящена событиям Отечественной войны...
       
       — Меня удивляет не столько беспрерывная смена ваших профессиональных лиц, сколько отношение к ним. Во всех «ролях» от музыканта до режиссера вы последовательно смешиваете скрупулезность профессионала и азарт дилетанта, не знающего запретных рамок «нельзя». Вы кто: профессионал или дилетант?
       — Палка о двух концах. Наверное, и то и другое. У меня же нет академического образования по большому счету. Заочное отделение в культпросветучилище в Липецке? Это ж такое заушное образование. На ту пору я шибко был увлечен театром. А потом уже никакого стимула к академическому образованию и не было. Многое стало можно и без дипломов дурацких.
       — Ну уж музыке-то вы учились...
       — Детская музыкальная школа? Да нет... Все это можно назвать самоучением. Музыке. Театру. Кино. Вот в середине восьмидесятых Александр Митта увидел «Бригаду С», познакомились. И он пригласил меня сняться в его фильме «Шаг».
       — Про то, как мы помогали японцам вакциной... Вот что-то вашу работу не припомню. Вы там кем были?
       — Я там был маленьким эпизодом. Одним из студентов-микробиологов...
       — Позвольте. В то время «Бригада С» слыла одной из популярнейших в рок-тусовке.
       — Да, культ группы как раз был в разгаре.
       — В чем же смысл «перемены участи»: от оваций и любви поклонников на едва приметный киноэпизод.
       — Это шанс. Прикоснуться к волшебству кино. Никогда раньше с этим не сталкивался. Атмосфера съемочной площадки, помню, меня просто ошарашила, опьянила. Другой мир, которого я не знал. Восхитительно странный и притягательный. Мне позволили в него войти, увидеть его изнутри. Войдя, я решил остаться.
       — Распад «Бригады С» был для вас личной драмой?
       — Распад — неточное слово. Как могла распасться группа, которую я создал? Просто я прекратил ее существование. Пришло время. На этом светлом пути определенно маячил тупик, и мне это не нравилось. Я стал разрабатывать иные музыкальные формы, другой подход к музыке. Вот тогда и сложился проект «Между водой и огнем», который прозвучал в Кафедральном соборе в Калининграде с симфоническим оркестром. Новые идеи воплотились в работе новой группы «Неприкасаемые» с Толиком Крупновым, Сережей Вороновым. Возник новый вектор движения вперед. Всегда существует выбор. Плыть или не плыть по течению. Я так не люблю — по течению. И формы, уже сформулированные в неких конечных продуктах, перестают меня интересовать. Как данность, существующая независимо от тебя.
       Искусство — живая плазма. Просто каждый раз для тебя что-то является прикладным инструментом. Все равно с помощью гитары, экрана или гран-батмана ты декларируешь себя.
       — Именно поэтому для вас не существует высоких и низких жанров в музыке: от рок-симфонии до городской и даже застольной песни?
       — Все это — отрезки одной бесконечной культуры.
       — Теперь вы чертите отрезок по имени «кино»...
       — Я не готов еще относиться к любому делу как к профессии. Любой профессии надо учиться всю жизнь. Этому-то я уже научился. Все правила, затверженные знания — глупости, фигня на постном масле. Петр Ефимович Тодоровский признался мне недавно: «Гарик, я вас уверяю, что у меня каждая новая работа, как в первый раз». Вот и я хочу прожить эту огромную жизнь с таким ощущением. Как наши столпы, старая гвардия: Митта, Никулин, Быков, Петренко. Прожить потрясающие жизни, так много сделать. И относиться к профессии как к свалившемуся на тебя с неба счастью. С таким щенячьим, мальчишеским восторгом. Мне так этого хочется.
       — Просто музыки вам показалось мало, вот вы и надели маску актера.
       — Да ничего особенного в актерской работе я не сделал.
       — Я и не предполагала, что сейчас вы надуете щеки и будете вспоминать собственные актерские триумфы. Любопытно, какая актерская задача показалась наиболее интересной?
       — Ролей, в которых я снимался, было много, не могу сказать, что я их люблю. Они были маленькие. С точки зрения задачи подчас непростые. Но я умею «слышать» режиссера. Одна работа мне нравится. Это «Дорога» Владимира Хотиненко. Тут сложились многие вещи: сама история, по-шукшински обыкновенная. И подход адекватный. И понятность, простота, за которой нет примитива. И душевность. А самое ценное, Володя дал мне возможность придумывать этого человечка «с улицы». Хотя не могу сказать, что всерьез доволен собой. Ни фига подобного. Люблю быть актером, потому что меня приглашают очень талантливые кинорежиссеры: Александр Митта, Сережа Русаков, Женя Цымбал. Одна из последних работ у Васи Пичула — «Небо в алмазах». Тоже роль — на самом деле «кушать подано». А сниматься радостно. Потому что начинаешь понимать, что эти малюсенькие вещи в руках режиссера-профессионала сами по себе начинают светиться и переливаться. Это и есть школа разных стилей, манер, почерков, мировоззрений. С подобными людьми и «кушать подано» хочется делать. Кроме того, я свободен от зависимости профессии. Могу согласиться или отказаться. За мной последнее слово: да или нет.
       — Пройдя эту школу, вы вознамерились попробовать себя в режиссуре? Или какая-то идея требовала реализации?
       — В какой-то момент я стал понимать, что хочу быть не внутри кадра, а за ним. Что мне значительно интереснее выстраивать самому мизансцену. Вот играю в картине, и свербит меня мысль, что сам снял бы по-другому. Даже в эпизоде.
       — Дебютом стала нашумевшая картина «Кризис среднего возраста»?
       — Ну если не считать множества клипов, которые я снимал до этого. А это огромный опыт съемок. Сколько бы режиссеры старшего поколения ни бичевали клипы, ни твердили, что реклама — это ремеслуха, к кино отношения не имеет. Все это заблуждение. Вот уж настоящая школа профессии. Монтаж, темп, свет, звук. Сценарная работа. Да современное кино в основном и построено на лучших технологиях, пришедших из рекламы и клипов.
       — Не могу возразить, хотя это лишь одна из ветвей современного кино. Но действительно есть прекрасные фильмы, стилизующие форму клиповых цитат, «Большой Лебовски» например.
       — Настоящие мастера начинают работать в таком стиле. «Карты, деньги, два ствола», «Девушка на мосту», «Белая кошка. Черный кот» Кустурицы, последний фильм Линча. Это к вопросу о том, насколько искусственно наше привычное разделение искусства на разные «сферы»: высшую и низшую.
       — Вот актриса Женя Добровольская призналась, что во время съемок «Кризиса среднего возраста» все исполнители в шутку и всерьез мучили друг друга вопросом: «Что же такое «кризис среднего возраста»? Но не успели закончиться съемки, как он шарахнул, этот самый кризис...
       — Все это придумано мною и сценаристом Иваном Охлобыстиным в какой-то степени как провокация. Конечно, сейчас заголовок стал модным, перекочевал в журналы, телепередачи. У кризиса, на самом деле, нет никакого возраста. Однако внутри себя мы априори понимаем, что есть некий рубеж человеческой жизни, когда заканчивается активная пора молодости и наступает зрелость. Возможно, не менее упоительное время. Но за бортом — огромная часть жизни, замечательной, пылающей. И вопрос, как дальше жить: пылать или тихонько тлеть — мучает тебя. Кризис — невидимая внутренняя преграда, воздвигнутая для того, чтобы выйти на условно другой уровень самосознания. Период испытания и осмысления себя самого. А уж творчество бескризисное просто противопоказано. Вот котенка ткнули мордой в блюдце с молоком. Он мяукает, стонет, чуть ли не задыхается из-за отсутствия кислорода, а потом проникается вкусом молока, вкусом жизни. Мы переживаем страшные моменты в ощущении собственного бессилия, бездарности, бессмысленности всего, нежелания жить. Но потом безысходность прорывается новой энергией, новыми идеями, желаниями.
       — Вы из послевоенного поколения. Чем же затронула вас тема войны. Той. Давно ушедшей. Вот уж и солдаты ее исчезают...
       — Наверное, как раз тем, что я сам из поколения послевоенных мальчишек. Рожден людьми, войну прошедшими. Отец воевал, мама была в концлагере, в партизанском отряде. Все это было нашим. Вот недавно вдруг поймал себя на такой мысли. Для меня 15 лет назад — недавно. А для моего ребенка — давно. Он тогда еще и не родился. Но я родился всего через 13 лет после войны. Для родителей это было вчера. По яркости ощущений, по восприятию боли. Для ветеранов, которые с наградными планками приходили к нам в школу рассказывать о войне. Для зрителей тех фильмов, которые крутили в кино. Для наших походов в пионерском лагере на поиски братских могил, реликвий. Для 9 Мая, того торжественного дня в детстве. Для салютов, во время которых мы, как безумные, кричали «Ура!» Это все оттуда.
       Я сам стал отцом и знаю, что такое родительская любовь. Умею и хочу дорожить счастьем семьи. Самая главная потеря, которая может случиться, — это потеря обыкновенного сиюминутного огромного человеческого счастья, которое война мгновенно превращает в прах.
       — Вы заметили, что в последнее время мало снимается фильмов о той войне?
       — И слава Богу. Я подслушал во время съемок, как актер Саня Балуев, давая кому-то интервью, сказал следующее: «Скорей бы забыли вообще о войне. Потому что так хочется счастья. И так хочется сниматься в фильмах о счастье...» Мне это пожелание нравится. О любви надо снимать фильмы, помнить о счастье. Тогда и терять его будет особенно жалко.
       — Что нового может привнести ваше поколение в военную тему?
       — Не берусь судить о поколении. Думаю, придет время фильмов о войне. Но уже о войне другой. Сегодняшней. Те, что после Отечественной пришли во ВГИК в сапогах и гимнастерках, сняли великие фильмы о войне. Точно так же придут ребята во ВГИК в камуфлированных штанах с жетонами.
       — Война не изувечит их психику? Смогут ли пережившие унижение этой войны снимать кино о счастье или его потере?
       — Немногие, но придут. Я уверен. И расскажут... Для того, чтобы рассказать правдиво о войне, надо, чтобы она закончилась. И тогда можно снять «Апокалипсис», который сделал Коппола, прошедший Вьетнам. Он делал его как солдат, как фронтовик. Но ненавидя и презирая войну. И мальчишки, которые сейчас вырастают и уже обожглись этой современной войной, своими словами расскажут о ней.
       — Но, согласитесь, та война в сознании людей была совсем иной.
       — Да, та война была Священной. Именно так к ней и относились наши соотечественники, наши родители. Сейчас все драматичнее, сложнее.
       — Вы прочувствовали войну через родителей, детские воспоминания?
       — Если нет личного отношения, нельзя об этом говорить и сразу после войны, и спустя сто лет. Отчасти я придумал эту историю, отчасти это рассказ моей мамы. Реальная история смерти моего деда, которого звали, как и главного героя фильма, Елисей. Признаюсь, эти рассказы, обрывки каких-то воспоминаний так меня раздергали, так жгли, кипели во мне, что я готов уже был прийти в отчаяние. И тут пришла простая мысль: «Надо позвонить Ване». Я позвонил Ивану Охлобыстину и все ему рассказал. Это были какие-то драные клочки реальных историй, переполненные эмоциями: «А потом они пошли... А в это время в деревне... Но они-то не знали...» Такой бурный поток, который в тебе живет и уже обрел некую плотность. Ваня сказал: «Свои тебя всегда поймут», — и быстро эту историю написал.
       Вообще для взаимопонимания все имеет значение. И наша дружба. И то, что все мы обременены, а точнее, «необременены» счастливыми семьями. Мы похожи в том, что у нас совершенно потрясающие «домашние» судьбы. У Ваньки три девчонки, которых он боготворит. У меня — Санька, у Димы Харатьяна — дочь и сын. Меня так не будоражила тема, пока это чудо в пеленках не появилось, со складочками, щечками, пальчиками...Ты становишься причастным. И начинаешь ценить по-настоящему простые сущности.
       — Петр Ефимович Тодоровский приглашен вами в качестве композитора, как живая ниточка, связывающая вас с тем временем? Ведь он фронтовик.
       — Да, прошел всю войну, закончив ее в Германии. Он был необходим как часть той эпохи, ее воздуха, как часть той культуры, в том числе и музыкальной, которая если не исчезла, то исчезает. Эти поразительные музыкальные интонации, которых уже нет.
       — Сами не решились стилизовать музыку «сороковых»?
       — Я и не хотел этого делать. Но мы с «Неприкасаемыми» разработали всю музыку вместе с Петром Ефимовичем. Он дал мне такое количество ценнейших советов, столько мыслей, что я благодарен за эту встречу судьбе и собственной наглости, позволившей мне увидеть автора музыки к фильму Петра Ефимовича. Наша работа была для меня настоящим счастьем. Если бы не было Петра Ефимовича, разговоров о жизни, его воспоминаний, у фильма этого было бы другое «лицо».
       — Значит, этот довольно странный внешне альянс творчески сложился?
       — Да. Скорее диалог, приносящий радость своим существованием. Есть несколько этапов в работе. Когда ты делаешь что-то интересное, важное, это здорово. Когда заканчиваешь, это вообще великолепно. Закончил — и наступает пустота, абсолютный вакуум, который длится неизвестно сколько. Некоторое время спустя ты сталкиваешься с уже сделанным. Вот тут и возникает небольшой шанс испытать тихое счастье от всего, что с тобой произошло. С кем ты был. Кто с тобой был. «Как же это случилось?» — почти недоумеваешь ты. Но чтобы это заслужить, необходимо относиться к себе с большой долей иронии.
       — Все, что вы сейчас описали, и является, наверное, ответом на вопрос: как при всех бесконечных сменах ролей и масок оставаться самим собой? Что помогает этой внутренней сохранности или «неприкасаемости»?
       — Есть какие-то вещи, касающиеся лично тебя. Они не для общественного пользования. Ими ты никогда не торгуешь. Через них никогда не переступишь. Они и есть некая внутренняя константа. Подозреваю, что, называя их, не избегу громких слов: честь, патриотизм, достоинство, любовь, ненависть, дружба, сострадание. Не знаю просто, как сказать иначе. Но в этом главном я не изменился с детства.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera