Сюжеты

ОСТРОВ ПОГИБШИХ КОРАБЛЕЙ

Этот материал вышел в № 41 от 15 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Искусство второй половины ХХ века» в Третьяковской галерее В холле ГТГ на Крымском валу возле новых залов стоит скульптурная композиция Нины Жилинской. Две бронзовые фигуры, устав от несения службы навытяжку в монументах...


«Искусство второй половины ХХ века» в Третьяковской галерее
       
       В холле ГТГ на Крымском валу возле новых залов стоит скульптурная композиция Нины Жилинской. Две бронзовые фигуры, устав от несения службы навытяжку в монументах освободителям-строителям-покорителям, прилегли. С печалью и любопытством глядят на пляску пестрых гипсовых фигурок со скоморошьими дудками.
       «Мы и наши дети», — думает зритель, подымаясь по лестнице. «Любимая надежда, ключевая утопия рубежа веков», — думает зритель...
       Потом читает: «Взрослые и дети. 1961». Ах, нет. Это мы и наши родители. Это ключевая утопия эпохи оттепели.
       И странно прочитывается при этом эпиграфе новая постоянная экспозиция — музей несбывшихся надежд.
       Хрестоматийная «Свадьба на завтрашней улице» (1962)
       Ю. Пименова: белые, только что сданные под ключ Черемушки, над глинистыми хлябями — дощатые мостки, пара счастливых мэнээсов, гурьба друзей-байдарочников... Кто знал, чем станут сорок лет спустя эти районы, эти квартиры, эти судьбы?
       Геологи, плотогоны, рыбаки Псковского озера — дети «сурового стиля». Пейзажи и натюрморты В. Стожарова, столь родственные по духу «деревенской прозе»: упование на лен, на прялки, на хлеб и соль, на белый камень Пскова, Ярославля, Каргополя. Мимо, мимо... И это не вышло.
       Мажорные, нестерпимо солнечные и лазурно-белые «Космические братья» (1981) Ю. Королева. Энергичные автопортреты 1970-х, фон — утренняя, Москва, пешеходы с нотными папками и тубусами. Писано с натуры...
       Уличный «Художник» Гелия Коржева (он в залах ГТГ жил всегда — повествовал о горькой судьбе искусства в мире капитала, вызывал у отроков охоту к перемене мест). Детский портрет Айдан Салаховой кисти Т. Салахова: как эта работа — теплая, точная, с тонкими переходами белого, серого, красного — отличается от объектов галереи «Айдан»...
       И ту же оскомину несбывшейся утопии стал вызывать «Московский вечер» (1978) Татьяны Назаренко: над ветшающим бело-желтым ампиром, высоко, в пречистенской квартире среди старых книг медитируют мальчики-девочки с гитарами. Призрак дамы XVIII века возникает в их кругу.
       ...Манифест эпохи Эйдельмана, «городской лирики», пристрастия к собственным корням, «Путешествия дилетантов» в книгообмене. Ах, ах!
       Живопись 1950—1990-х гг. — реестр несбывшихся утопий, остров погибших кораблей. Живопись 1950—1990-х гг. — параллельная история контркультуры: тончайшие переходы приглушенных цветов в «иературах» Михаила Шварцмана, глухие, герметичные натюрморты Дмитрия Краснопевцева. Грозовые тучи над городом и беспощадное сверкание луны —железного рубля на холсте Оскара Рабина «Один рубль № 3» (1967). Нежные абстракции-коллажи Лидии Мастерковой конца 1960-х — с потеками бледно-лилового, зеленого, золотистого, яично-белого, с клочьями батиста и изношенных кружев начала века, с грубой, как на ортопедическом протезе, шнуровкой по холсту. Абстракция предельно конкретна. Это — наши клочья...
       Расхождение «на два потока» (при всей условности деления!) ослабляло оба течения. Искусство традиционное медленно утрачивало цвет и энергетику. Глухой серый цвет, пустые чердаки и лестницы домов цикла «Никаких новостей» (1979) Андрея Волкова становились формулой самоощущения.
       А в слове «контркультура» «контра» одолела. Это четко видно именно в музее, на пути от залов андеграунда 1960-х, от концептуализма 1970-х, от ранних, умных и грустных работ Комара и Меламида, от яростного сарказма пародийно-героических бюстов Б. Орлова, напоминающих как о екатерининском барокко, так и о студии им. Грекова, — к искусству 1990-х, к эпическим полотнам в три краски с «крокодильскими» прорисями толпы немилых сердцу современничков, к гобеленам Тимура Новикова. (Дар автора!)
       Этот дар особо трогателен... ГТГ в Лаврушинском никогда не экспонировала великолепное церковное шитье Древней Руси. Кипренский — Тропинин — Брюллов не окружены, увы, вышивками, кружевом, бисером русской усадебной культуры. Рядом с полотнами В. Д. Поленова нет кустарных работ его сестры Елены Поленовой, столь примечательных для 1880—1890-х гг. О «мирискуснических» платьях-вышивках речи нет. И гобелены 1980—1990-х, работы петербургской театральной художницы Марины Азизян, отвечающие высоте и цветущей сложности прежней традиции, мы в галерее на Крымском не увидим.
       Но вот золотые глазетные полотнища Новикова с кривоватым алым солнышком развешены торжественно, как свадебные простыни по деревне...
       И в последнем зале, на фотографиях акции группы «Коллективные действия» конца 1970-х, зрителя провожает меланхоличный лозунг:
       «Странно, зачем я лгал самому себе, что я здесь никогда не был и не знаю ничего об этих местах, — ведь на самом деле здесь так же, как везде, — только еще острее это чувствуешь и глубже не понимаешь».
       Разделение «новой Третьяковки» на две параллельные экспозиции — «официальное искусство» и «андеграунд» — не уменьшило ошеломляющей пестроты имен и лиц. По соседству, в залах искусства 1930—1940-х гг. — Большой Стиль застыл над Вечным Покоем. Здесь — всюду жизнь, а теснота и пестрота почти трамвайные.
       «Монографических залов» не получили ни Михаил Шварцман, ни Виктор Попков, ни Краснопевцев, ни «лианозовцы». Стоят за сим изъяны закупочной политики ГТГ прошлых лет или желание «показать всех» (о, далеко не всех, впрочем!) — результат один: ни цельного «мифа о времени», ни единой его концепции, ни системного представления об изобразительном искусстве полустолетия новая экспозиция ГТГ не дает.
       Но она намечает некую новую схему. В разнородном материале сами собой проступают нервные узлы и определяются болевые точки.
       ...И каждый зритель найдет для себя десять-двадцать замечательных работ.
       Это могут быть костистые старые крестьянки Попкова в их неизменном малиновом ситце — малявинские бабы 1900-х, изработанные, постаревшие, полжизни получавшие 12 г гречки на трудодень...
       Это могут быть туманные, лимонно-сумеречные «Вышивальщицы» Виктора Эльконина. Или прерафаэлитские цветы и травы на полотнах Дмитрия Жилинского. Или жесткая фотоинсталляция Игоря Макаревича «Изменения» (1978).
       Или дурашливая и горькая скоморошина Константина Звездочетова «Катенька» (1982 — 2000): мордочка деревянной куклы, крашенной кладбищенской серебрянкой, в богатом собачьем воротнике — на фанерном прямоугольнике, крытом такой странной голубой краской, что вспоминается и нежная, с тремя степенями защиты, радуга конвертируемых купюр, и застенчивая колористика школьных уборных. А уж заодно — и царская сторублевка с Екатериной-матушкой, и Катька «Двенадцати», и фронтовая «Катюша», и нынешнего образца дуреха в Европах...
       Национальный музей современного российского искусства, как бы то ни было, создан. Его экспозиция будет, несомненно, изменяться.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera