Сюжеты

Кир БУЛЫЧЕВ: ЖИЛ, РАБОТАЛ, НАВЕРНОЕ, БЫЛ СЧАСТЛИВ

Этот материал вышел в № 42 от 19 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ЖИЛ, РАБОТАЛ, НАВЕРНОЕ, БЫЛ СЧАСТЛИВ Писатель-фантаст Кир Булычев в представлениях не нуждается. Я и не буду этого делать. Просто скажу, что с детства собираю библиотеку хорошей литературы для своих будущих детей и что булычевская Алиса в...


ЖИЛ, РАБОТАЛ, НАВЕРНОЕ, БЫЛ СЧАСТЛИВ
       
       Писатель-фантаст Кир Булычев в представлениях не нуждается. Я и не буду этого делать.
       Просто скажу, что с детства собираю библиотеку хорошей литературы для своих будущих детей и что булычевская Алиса в ней не на последних ролях.
       Что после встречи с ним мое стандартное представление о писателях-фантастах резко изменилось.
       Булычев противоречив. С одной стороны, писатель-фантаст, пишущий для детей под именем Кир Булычев, с другой — историк, научный работник Института востоковедения Игорь Можейко. Он отсылает свою героиню Алису в далекое будущее, и он же живет прошлым в своих книгах и лекциях.
       Кир Булычев подводит промежуточные итоги. Он делает это талантливо...

       
       — Я занимаюсь сейчас в основном не своим делом: не так давно выпустил в Челябинске книгу стихов, там же, в Челябинске, сейчас готовится книжка «Спринт-История». В свое время мне позвонил Эдик Успенский и предложил участвовать в проекте «Энциклопедия для «новых русских»: как за полчаса стать культурным человеком». Я там должен был писать историческую часть. Шло время, Эдик как-то забыл об этом, а я завелся, дописал.
       — Неужели это действительно возможно?
       — Вполне. Как именно — прочитаете, я не буду раскрывать секретов. Естественно, работаю и над чем-то более привычным для читателя.
       — Как удается быть таким разносторонним?
       — А почему нет? Каждый из нас разносторонний. Если бы я был односторонним, я бы стал гениальным.
       — Вам есть еще что сказать читателю?
       — Понимаете, годам к пятидесяти человек достигает вершины своих творческих возможностей, а дальше он неуклонно идет вниз; от этого никуда не денешься! Скорость этого нисхождения, этого спуска — она зависит, пожалуй, от того, на какой вершине ты был и насколько ты можешь сохранить работоспособность. Прекрасно понимаю, что сейчас пишу хуже, чем писал раньше. Но пока я могу писать — я пишу. Пока у меня есть приятная привычка садиться за машинку и работать.
       — Все это не угнетает?
       — Ужасно угнетает. Потому что жизнь прошла слишком быстро. Потому что у меня есть ощущение, что я ее прожил неудачно: я сделал не то, что хотел, поехал не туда, куда хотел бы, увидел не то, что хотел... и так далее.
       — Чего вы не успели?
       — Есть пути, которые у меня просто не сложились: допустим, я всю жизнь хотел и буду хотеть быть художником. Но в свое время мы жили бедно, и у меня не было возможности учиться на художника. Или вот моя работа в Институте востоковедения: вроде я там доктор наук, но на самом деле всегда мечтал быть геологом и палеонтологом. Не сложилось.
       — Что из прочитанного вас в последнее время удивило?
       — Это был роман Поларда «Империя солнца». Полард — известный английский писатель-фантаст, но «Империя солнца» — не фантастика. Это произведение близко к моей исторической специальности. Полард мальчиком, когда ему было лет 12, жил в Шанхае с родителями, и когда японцы оккупировали их, он попал в плен. Прожил 4 года в концлагере. Это удивительная книга, одна, наверное, из самых интересных книг о войне.
       Современную фантастику стараюсь как-то отслеживать. Очень радует, что фантастика выходит на качественно новый уровень.
       — Чем этот уровень выше?
       — Всегда в литературе есть люди взлета, гении, классики — они остаются навеки. Но все эти гении существуют на поле средней литературы. Этой средней литературой и определяется уровень. Если вы возьмете среднюю литературу, массовые приключения и детективы, любовные романы, допустим, 20-х годов — вы поймете, что это удручающе плохо написано. Сейчас же этот средний пласт на порядок выше. Наша фантастика влилась в общемировую. Сначала мы были просто неконкурентоспособны, но за десять лет наверстали упущенное. В России уже есть ребята, которые пишут на мировом уровне.
       — Возрос уровень пласта, почвы для гениев? Бытует мнение, что гениев в России (в частности в области поэзии) следует ждать в начале века.
       — Катастрофически с этим не согласен. Я точно так же могу сказать о расцвете нашей литературы во второй половине, ну, скажем, XIX века: Тургенев, Толстой и иже с ними. Вообще, что такое век? Это глупо — цифру превращать во что-то существенное. Когда-то первые умы христианской религии договорились считать сто лет веком. А почему не отсчитывать его по восемьдесят или, допустим, по семьдесят лет. Они просто договорились для ясности — а вы им верите.
       А всякую веру питает прежде всего либо страх смерти (человеку просто страшно верить, что он умрет — и на этом все закончится), либо — желание принадлежать к коллективу. В этом смысле курение, пьянство среди мальчишек — просто их религия, их желание принадлежать к каким-то группам.
       — Вы очень скептически произносите это. Наверное, в вас никогда не было этого желания — «принадлежать банде»?
       — Знаете, когда был мальчишкой, я никогда не был лидером, и всегда хотел принадлежать. Позже, когда стал взрослее, желание не принадлежать победило. Это, в принципе, была нормальная протестная реакция советского гражданина. Честное слово, достаточно трудно мне в своей жизни было не вступать в партию, в Союз писателей — в результате я горд тем, что прожил жизнь, никуда не вступив. Естественно, моя непринадлежность многих раздражала. Отлично помню момент, когда я работал в Бирме корреспондентом и там получил дипломатический чин. Я уезжал в отпуск, ко мне подошел резидент нашей разведки, сказал, что из меня выйдет отличный дипломат, только... мне надо получить партийный билет. Я ответил стандартно — не достоин, не созрел, не готов. И тогда он сказал: «Ты как хочешь — но всегда останешься на вторых ролях». Я предпочел остаться на вторых ролях.
       — И в литературе ваша роль — тоже вторая?
       — Конечно. Понимаете, я занимаюсь массовой литературой — это не настоящая литература. Если я приду завтра в толстый журнал вроде «Нового мира», меня никто не напечатает — я не представляю настоящую литературу. Писатель-фантаст — это чем-то схоже с фразой «он танцует, но не в Большом театре». В этом смысле я — чечеточник. Хороший чечеточник, но в Большом театре делать мне нечего.
       — Фантаст — это клеймо?
       — В общем-то да. Это в чем-то гетто. Скажем, Стругацкие, которых я считаю по своим возможностям выше очень многих реалистических писателей, — они по-настоящему жертвы этого гетто. Но они и не пытались выйти за рамки, не стеснялись того, что они фантасты.
       — Вы сознательно разделяете: в этом я Кир Булычев, а в этом Игорь Можейко?
       — Так сложилось. Кир Булычев — случайность, я взял этот псевдоним в свое время потому, что мне не хотелось, чтобы на работе знали, что я пишу детскую литературу. Это было слишком несерьезно для моей серьезной работы.
       — «Серьезная» работа всегда стояла на втором плане?
       — Ну почему? С самого начала я воспринимал свою работу в детской фантастической литературе не как главное занятие, а скорее как хобби, с годами превратившееся в главный источник заработка. Будучи главным научным сотрудником, в институте я получаю тысячу рублей — я не могу на них прожить. Спасает литература.
       — Такое ощущение, что вы никогда не сможете расстаться с Алисой.
       — Дело в том, что я постоянно думаю: да, пора уж с ней расстаться, пора наконец «лепить» другого героя. Но тут начинается на меня давление издательское. Меня не видят без Алисы! Я представляю себе совершенно новое направление в своей литературе, хочу сменить псевдоним, измениться полностью! Одно время я пытался освободиться от привычного образа Алисы — написал четыре книжки «Галактическая полиция», где главной героине 20 лет; быстро выдохся, потому что понял: это уже что-то не то.
       — У меня достаточно банальное представление о писателях-фантастах. Я, например, полагаю, что в силу своей специфической направленности они в основном атеисты. Религия, по вашим словам, — это чувство коллективизма плюс страх смерти. Коллективизмом вы не заряжены. А есть ли страх смерти?
       — Страх смерти есть, как и у всех нормальных людей. Но я остаюсь атеистом. Хотя бы потому, что быть верующим в нашей стране весьма неприятно. Понимаете, в свое время в нашей стране религию заменяли идеология, кодекс строителя коммунизма. Но это не срабатывало — потому и люди наши были склонны к тому, чтобы заполнить религиозную нишу в своей голове чем попало. Одни стали экстрасенсами, другие попали в секту, появилась масса псевдорелигий, средневековых языческих поверий.
       Я неверующий человек в принципе. Для меня христианство — одна из гипотез того, что может быть с человеком после смерти. Но я довольно прилично, допустим, знаю буддизм, и я не могу понять, чем буддизм как религиозная конструкция менее убедителен, чем христианство.
       Страх смерти есть и у меня, но между тем верующим я не стал. В этом смысле я — агностик. Я преодолеваю страх смерти тем, что понимаю: все, что случится после нее, для меня непознаваемо. И мне не нужен гуру или учитель, который бы мне все это объяснил.
       — Вы говорили о том, что слишком часто видите лицемерие с телеэкранов. Это касалось политики?
       — Не только политики. Лицемерие на нашем ТВ создал рынок. Каждый канал (для того чтобы просто выжить) выполняет какой-то заказ. У меня такое ощущение, что независимости в суждениях наших средств массовой информации все меньше и меньше. Это следствие «таланта» власти, которая все «лучше и лучше» управляет. Я полагаю, в Москве это еще не так ощутимо, потому что здесь журналист может хотя бы выбрать заказ под свой вкус. На периферии обыкновенно существует лишь один заказ. Заказ действующей власти.
       — Мрачную картину рисуете.
       — Реальность. Обратите внимание, сейчас возникает новая тенденция во взаимоотношениях власти и СМИ. Власть никак не реагирует на критику. Власть просто создает альтернативную правду. В результате в российских СМИ муссируется так много правд, так много журналистов рвут на себе тельняшки в их поиске, что никому ни во что не хочется верить. Побеждает от этого только власть.
       — Мрачная реальность. Почему, зачем и кто виноват?
       — Дело в том, что гражданское общество у нас очень хрупкое, молодое и неопытное. В первой половине 90-х годов столько всего напутали люди, которые, видимо, на самом деле стремились к высшим идеалам во власти, что гражданское общество треснуло. И все его желание сейчас — порядок. Порядка наше общество желает просто истерически. Иногда это желание проявляется в ужасающих формах. Например, отношением к чеченской войне: «Мне не хочется об этом думать, я хочу лишь, чтобы все хорошо кончилось». Общество, стремящееся к порядку, умудряется не замечать всего ужаса чеченской кампании! Это — антигражданское общество. Все, что ему нужно, — мнимый порядок, хотя бы на словах. Это, кстати, очень удобно для власти, потому что порядком она может назвать все, что ей угодно.
       — И как же спасать Россию?
       — Никак. Спасать можно конкретно тонущего в реке человека, подавая ему руку. Но как тонущий человек может спасти сам себя?
       Очевидно, в России идет исторический процесс, который совершенно неизбежен. Что такое чеченская война? На самом деле это истеричные попытки власти спасти империю. Но все империи кончают одинаково: по национальному вопросу. Последние 10 лет мы наблюдаем самый настоящий распад русской империи. С этим надо смириться, это нормальный исторический процесс, не бывает вечных империй. Я не рву на себе рубашку, не расстраиваюсь — я отношусь к политике как-то фаталистически.
       — А национализм сейчас — реальная опасность для России?
       — Я думаю, нет, просто есть политические силы, которые на этом играют. Я не знаю, что будет завтра, но, я полагаю, в нашем обществе сейчас на этом ура-патриотизме можно хорошо сыграть. Жириновский играл откровенно плохо: он вызывал скорее насмешку. Но ведь может найтись и для нас свой Гитлер, который просто будет умнее Жириновского.
       — Наше общество «созрело» для фашизма?
       — Такие перевороты — Ленин, Гитлер — не проходят на гладком месте. Нужен серьезный кризис и серьезный «спаситель». У нас, к счастью, этого нет. В ближайшие годы, как мне видится, этого не будет. Наша власть сейчас абсолютно безыдейна. Сейчас просто нет нужды у власти превращать общество в послушную массу. Я не вижу лидеров, готовых поднять своим экстремизмом общество.
       — Вы — счастливый человек?
       — Наверное. Хочется верить. И еще — счастье придумывает память. О счастье мы всегда говорим задним числом: «Слушай, вчера я был счастлив!»
       И у меня есть такие «вчера». Помню себя семнадцатилетним. Я гулял с девушкой по набережной Москвы-реки. Тепло-тепло — а на другом берегу я видел дом, в котором горят два окна. Я хорошо помню, как сказал тогда: «Я счастлив». Наверное, я действительно был счастлив. Но с другой стороны, «счастливые часов не замечают», а мне ужасно жаль времени. В этом смысле я несчастлив. Шутка. Обо мне напишите: жил, работал, наверное, был счастлив.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera