Сюжеты

ДВЕРЬ ДЛЯ ВЫХОДА ИЗ СЕБЯ - 2

Этот материал вышел в № 42 от 19 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Чисто психическое убийство На видеокассете бывший психиатр Сергей Запускалов рассказывает «Правду о психиатрии» (подробности в предыдущем номере «Новой газеты»). После такой правды альтернативы нет — единственный вывод, который буквально...


Чисто психическое убийство
       
       На видеокассете бывший психиатр Сергей Запускалов рассказывает «Правду о психиатрии» (подробности в предыдущем номере «Новой газеты»). После такой правды альтернативы нет — единственный вывод, который буквально вдалбливается зрителю: «Смерть психиатрии!» Собственно, именно такие надписи летали на черных шарах осенью прошлого года в Гамбурге на Всемирном конгрессе психиатров. Шары, так же как и видеокассету, листовки, журналы с заглавием «Психиатрия — мошенничество», выпускала и выпускает Гражданская комиссия по правам человека (ГК ПЧ) — детище Церкви сайентологии. Юле Потаповой, менеджеру крупной туристической компании, листовка ГК ПЧ попала в руки в момент, когда права самого близкого ей человека были не то что нарушены — обрушены с помощью психиатров. В листовке был указан контактный телефон и не было ни слова о сайентологии...
       

  
       В кошельке было тысячи три и стало пусто, пока дошла до палаты. Раздавала каждому, кто возникал и преграждал путь: «Пропустите!» — и пятисотка, как сахар овчаркам. Пропускали. Все, кроме Анны Григорьевны, она в свое сознание так и не пропустила. Юля обнимала, гладила ее по волосам, шептала и кричала, умоляла и впадала в истерику — непроницаемо. Взгляд тяжелый, тупой, совсем ничего не выражающий, — люди так не смотрят.
       — Да что ж ты так убиваешься, милая, это же не она, это аминазин, — сказал кто-то рядом.
       — Что? — переспросила Юля, нервно перетряхивая сумочку в поисках сотового телефона, — что?
       «Нет сети», — пожаловался телефон.
       — Аминазин. Попал сюда — значит, аминазин. Голову вяжет посильней веревок. А уж если выступаешь — порция поболе, чем положено, — сказала пожилая санитарка. — Как, значит, наказание.
       Юля посмотрела на нее с той же тяжелой тупостью, что и Анна Григорьевна. Не заметила, как вошел дежурный врач:
       — Вы, собственно, кто больной будете?
       — Я? — переспросила Юля. — Ей?
       Вот вроде бы кровь-любовь — рифма, но не поэзия. Рифма иногда обязывает поэтов выставлять слова там, где им вовсе не живется — нет внутреннего ритма. А есть слова не по рифме — по духу необходимые, точные. Белые стихи — они как люди, родные не по крови, но близкие. Человеческие связи — они иногда тоже как стихи... Только как такое объяснить дежурному врачу-психиатру? Вон она и так напряглась:
       — Так кто?
       — Подруга.
       Смех.
       — Да ты ей, милая, во внучки годишься!
       Вот только про внуков не надо говорить. Не надо было говорить.
       — Подонки! — закричала Юля. — Сколько он вам заплатил?
       
       * * *
       Три дня назад, всего-то три дня назад, был разговор по телефону:
       — Здравствуй, детка. Завтра сорок дней, если сможешь, приезжай. Только, Юлечка, себя не мучай, если трудности какие — я пойму: подъедешь, когда сможешь.
       — Как вы себя чувствуете, Анна Григорьевна?
       — Нормально. Семен бы не одобрил, если б я распускалась. Делаю гимнастику по утрам. Хлопочу много перед завтрашним.
       Попрощавшись, Юля тихо опустила трубку — на душе стало как-то грустно-светло. Все, казалось, не выдержит, не перенесет, а она — про гимнастику. Она еще и про саму Юлю: «себя не мучай», — в такой-то ситуации. Надо было знать, какое горе для Анны Григорьевны смерть Семена Николаевича. Она его любила всю жизнь, с детских лет, потеряла в войну и обрела только на склоне лет, когда перевалило за 75. Сколько же лет они вместе прожили — три года? Четыре?
       Как назло, на следующий день клиенты турфирмы звонили и шли один за другим, когда переговоры, одни бестолковее других, наконец закончились — было девять вечера. По дороге домой Юля чуть было не выскочила на «Кропоткинской» — ее тянуло, просто вело к Анне Григорьевне. Но по трезвом размышлении не выскочила — пожилые люди спать ложатся рано, а в такой-то день, намучавшись — тем более.
       Наутро телефон Анны Григорьевны не отвечал. То же повторилось и назавтра. Не на шутку забеспокоившись, Юля засобиралась ехать. Мысли уже были там, крутились в квартире, в которую она когда-то еще сопливой, расстроенной девчонкой просто ворвалась без всякого приглашения:
       — ...Ну и где он? Где Андрей? Нету? Ох, как жаль, — огляделась зло. — А ничего себе квартирка! Что же он ноет, что бедно живет? А вы, стало быть, и есть его злая бачеха?
       — Бачеха? — переспросила Анна Григорьевна.
       — А кто? Не кормите внука, мучаете. Он же на мои деньги только и питался! В кафешках, да всюду я платила. И я же теперь для него презренная нищенка! Потому он женится, вы не знали? Он женится, потому что ее папа — знаете кто?
       Вот такой монолог она тогда выдала и пошла к выходу, не прощаясь.
       В дверях Анна Григорьевна ее и поймала: «Без чая я тебя не отпущу, девочка. И не отказывайся, ты даже не знаешь, какой у меня чай — забайкальский!»
       Юля поначалу так злилась, что даже разбила чашку, но уже через час ей казалось, что не было человека ближе, родственнее и теплее. Всхлипывала: «Он не просто бросил — растоптал, зачеркнул. Как после этого жить?» Анна Григорьевна вопрос будто проигнорировала, просто стала рассказывать свою историю, но так, что там, в паузе, вполне на месте оказался Юлин вопрос: «Как же вы выжили?»
       Она ждала любимого с войны девять лет — пропал без вести. Ходила по парку, где на одной из скамеек сохранилась вырезанная надпись: «Анна плюс Семен». Скамейку красили не раз, а надпись все равно проступала. Она не отвечала ни на чьи ухаживания, а по ночам стояла на коленях: «Господи, пусть он вернется, пусть без рук, без ног, но живой». Он явился целым, но с женой и ребенком.
       — Как выжила? — повторила она Юлин вопрос. — Я никогда не думала о себе так: «меня бросили». Меня предали. А если кого-то предали, разве это он стал хуже?
       Это было впечатление для Юли колоссальное. Не только от слов — от всего. Анна Григорьевна спала в мороз при открытой форточке, делала гимнастику, ходила на плавание. Свежесть, подтянутость, энергия. Юля будто чем-то заразилась, она ушла от нее сильной. То есть — вообще другим человеком. Они проговорили в ту ночь до утра. Юля узнала, что позже она вышла замуж за полковника, и только года через два после этого к ней явился тот самый Семен, пытался объясниться: женщина, на которой он женился, выходила его, когда он был слаб, прежде не хватало духу разойтись, а теперь... Она не стала дослушивать. Но с Юлей поделилась: «Знаешь, я, наверное, проиграла жизнь. Жила достойно, но счастлива не была. И внука я проиграла. Вижу, неладное что-то с ним, но сделать ничего не могу».
       Она водила Андрюшку по театрам и музеям, в цирк и зоопарк. Когда был уже в классе седьмом, заявил: «Бабуля, я хочу жить с тобой, в центре. Уговори маму». Уговорила, стали жить вдвоем. Часто приходили на квартиру больные — всех принимала и всем помогала. Всегда пытались отблагодарить: «Вы же свое личное время потратили, вы же спасли!» Не брала. Андрей дулся: «А они потом на иномарках мчатся, когда ты ждешь трамвая под дождем!»
       — Я старый медик, Андрей! Поздно мне переделываться. Я за помощь человеку в беде денег не беру.
       Отгораживался. Молчал. Или кричал: «Я никогда не буду жить, как ты!»
       
       * * *
       Уже поднимаясь к выходу на станции метро «Кропоткинская», Юля вдруг замерла на месте. Впереди, еле передвигая ноги, одолевала ступеньки скрюченная старуха. Так уже было... Привиделось? Сколько лет прошло? Три года? Четыре? Тогда Юля предложила старушке:
       — Держитесь за меня, — и уже на улице, вглядевшись, спросила: —Простите, вы не родственница Анне Григорьевне? Очень похожи на одну мою знакомую, которая живет здесь, неподалеку, на Рылеева.
       — Я — Анна Григорьевна.
       — Не может быть, — вырвалось тогда у Юли. Она все смотрела и смотрела на нее, не веря. — Что с вами случилось?
       — Только что выписалась из больницы, иду домой.
       — А Андрей? Что же он?
       Юле показалось, что и без того согнутая Анна Григорьевна согнулась еще ниже:
       — Я никому не нужна, мне никто не нужен. Приду домой — тишина. Скоро уйду, — сказала и заковыляла прочь.
       После минутного замешательства Юля догнала ее: «Да как вам не стыдно! Ну если бы кто-то другой говорил...» — и тараторила всю дорогу. Вспоминала, напоминала, пыталась рассмешить. Так и дошли до подъезда.
       — Пожалуйста, я вас очень прошу, вот номер, — Юля достала визитку. — Обязательно позвоните мне, как только будет что-нибудь нужно. Пожалуйста!
       Анна Григорьевна достала лупу и стала с ее помощью читать:
       — Девятьсот два...
       — Нет, двести девять, — упавшим голосом поправила Юля, осознав: она никогда не сможет даже позвонить!
       — Но ведь она смогла! Все смогла — выпрямиться, помолодеть! Вы должны помнить, вы же сами восхищались, — говорит сегодня Юля и тычет пальцем в концовку моей статьи в старом журнале.
       Я слежу за ее пальцем — концовка мажорная, абсолютный хэппи-энд. Только в двух словах о внуке: как только Анна Григорьевна оформила ему дарственную бумагу на свою квартиру, подстроил так, что ее сбила машина. Отделалась легкими ушибами, никуда не стала заявлять, но состарилась враз, совсем себя забросила. И вдруг неожиданная встреча с другом юности, первой любовью, и дальше только об этом: «Она не входит — вбегает, вы же говорили: больно ногу ставить? Лицо в морщинах, волосы белые, но глаза! Молодые, ясные — это ими она пыталась читать через лупу?
       — Она такой и была все то время, что вы ее не видели, такой! — говорит мне Юля. — А тут вдруг эта скрюченная старуха в метро, и я застываю. Ну с чего вдруг? Ведь только на днях говорили по телефону... Застываю, потом веду саму себя как под конвоем на Рылеева, набираю номер домофона — никакого ответа. Меняю одну цифру, попадаю к соседям, и мне говорят: «В психушку ее отвезли. Упиралась она страшно, кричала, они грозили, что веревками свяжут. Никто тут ничего не понял, с чего это ее?
       
       * * *
       — Что вы себе позволяете? Кто заплатил? — взвилась врач-психиатр. — Больная поступила в предсуицидальном состоянии. По закону о психиатрии мы стационируем, если есть угроза жизни.
       — Кто? Кто сказ-зал? — Юлю трясло так, что просто зуб на зуб не попадал. — Про это с-суицидальное, кто? Внук?
       — Да, внук, очень любящий ее молодой человек. Он очень озабочен ее душевным состоянием, очень. И тому есть веская причина, она похоронила мужа и не смогла справиться в таком возрасте с постигшим горем..
       — Это у него причина, а не у нее! — закричала Юля. — Причина в квартире, а не в горе!
       — Я не знаю, кто вы и как сюда попали, но лучше освободите помещение по-хорошему.
       Юля повисла на плече Анны Григорьевны.
       — Не заставляйте применять силу! — совсем обозлилась психиатр.
       — Да она проспится, — шепнула сердобольная санитарка с Юлиной пятисоткой в кармане.
       — Правда? Правда? Давайте тогда ее уложим, — Юля поторопилась сделать это сама, но что-то мешало. Анна Григорьевна была туго привязана к кровати веревками.
       — Сейчас, милая, сейчас расслаблю, — подскочила санитарка.
       Юля, не слушая, побежала к выходу. Она собиралась поднимать на ноги всех, кого возможно. Уже на выходе кто-то протянул ей листовку: «Внимание! Если психиатрическое лечение... нанесло ущерб чьему-либо здоровью... сообщите ГК ПЧ».
       — Это было соломинкой, за которую я ухватилась тут же, — рассказывает Юля. — Уже дома я кричала и кричала в трубку, а на том конце меня слушали так терпеливо, так сочувственно, как, наверное, никто в жизни, как, может быть, только Анна Григорьевна. Когда немного успокоилась — объяснили, как подъехать, чтобы оставить заявление. Я поехала. Разыскала улицу, дом — типовой такой детский садик. Подняла голову, а там крупно: «Центр» не то Хаббарда, не то дианетики — уж не помню точно. Остановилась и стою: Господи, это же, кажется, секта. Мне когда-то подробно говорила о ней подруга. Был какой-то бизнесмен, который, попав туда, стал считать, что если его, к примеру, «кинули» партнеры, то это потому, что он их сильно обидел в прошлой жизни. В общем, «лечат» психику людей каким-то страшным образом... Я просто развернулась и пошла прочь. Но потеряла день.
       Через день друзья нашли ей адвоката, они наметили план вызволения, но вечером того же дня Анна Григорьевна умерла от острой сердечной недостаточности.
       — От передозировки психиатрических лекарств, — уверена Юля, — они ее просто убили.
       
       * * *
       — Нет, — сказал бывший психиатр Сергей Запускалов, — человек, обратившийся к нам, в ГК ПЧ к сайентологам не попадает. Мы не лечим, а разоблачаем психиатров, совершивших преступления.
       — Он не может назвать дианетику лечением, его за это сразу потянут в суд — нет лицензии, — пояснит позже руководитель Независимой психиатрической ассоциации России Юрий Савенко. — Но он абсолютно прав в одном: в психиатрии сегодня просто масса вопиющих нарушений в отношении стариков.
       Родственникам, решившим избавиться от престарелых владельцев квартир, сегодня проще заказать их не киллерам, а психиатрам. Почему проще? Закон, вставший в свое время на пути карательной психиатрии, оказался ситом для самых беззащитных и слабых — для стариков.
       И для детей. Почему?
       
       (Продолжение следует)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera