Сюжеты

Давид САМОЙЛОВ

Этот материал вышел в № 43 от 22 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ЛЮДИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ИЗ ДНЕВНИКОВ ВОЕННЫХ ЛЕТ 1943 28.VIII. Продукты не доставляют уже три дня. Мы питаемся грибами и ворованной картошкой. Никого из нас не возмущает, что она ворованная. В том числе и меня. Голод диктует свою...


ЛЮДИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
ИЗ ДНЕВНИКОВ ВОЕННЫХ ЛЕТ
       
       1943
       28.VIII. Продукты не доставляют уже три дня. Мы питаемся грибами и ворованной картошкой. Никого из нас не возмущает, что она ворованная. В том числе и меня. Голод диктует свою мораль. Нужно же что-то есть.
       7.IX. ...Дети шли парами, разноцветные, как сыроежки.
       
       И от смерти
       не откажись,
       Как придет пора
       помереть.
       Значит, ладно скроена
       жизнь,
       Если на смерть легко
       смотреть.
       11.IX. Матерятся, ругают начальство, ругают самих себя, мол, солдат — баран. А потом идут и работают весело, яростно, разгораясь.
       Потом оказывается, что еще нужно дожать кубометров двести. Опять шумят, матерятся. И опять идут. И опять работают зло, без отдыха, тяжело дыша, матерясь, будто назло кому решили своротить горы. Потом сидят, отдыхая, куря, посветлевшие и подобревшие, как после бани перед светлым праздником. «Славно поработали!» И Сашка говорит задумчиво: «На то и начальство, чтоб погонять. А мы — чтоб работать».
       21.XI. Самое раздражающее в воинской жизни — таинственность. Солдат не знает, что думает офицер, офицер — что думает генерал. Где я буду завтра? Что мне велят сделать сегодня? Это угнетающая необходимость. И все же многое можно было не скрывать.
       8.X. ...Российский солдат вынослив, беспечен, неприхотлив, мастер на все руки и убежденный фаталист. Это общие черты, делающие его непобедимым. Но вместе с тем он прожорлив, вороват, груб. Впрочем, в разных положениях он проявляется по-разному. Есть три основных состояния российского солдата.
       Первое. Без начальства. Тогда он брюзга и ругатель, грозится и хвастает. Не прочь украсть, полениться, подраться из-за мелочи.
       Второе. При начальстве. Он смирен. Косноязычен. Легко соглашается. И вообще легко поддается на любое обещание. Расцветает от похвалы и готов искренне восхититься начальником, которого только что ругал за глаза.
       И в первом и во втором состояниях патетики не воспринимает вовсе.
       Третье состояние. Чрезвычайное. Штурм, атака. Тогда он — герой. Его фатализм ему помогает. Он умирает спокойно и сдержанно. Без всякой рисовки. Тогда он не оставит друга в беде и умрет с ним плечо к плечу. Можно сказать, что он умирает деловито, по-мужицки, как привык делать нужное, артельное дело.
       В артельной работе он прекрасен.
       17.Х. Совещаются с митрополитами, награждают митрополитов. Что это? Мы признали силу церкви или хотим сделать ее силой?
       28.Х. ...Казарма. Особая армейская чистота. На стенах портреты вождей, плакаты с вырезками из газет, изречения Суворова, описания подвига рядового Матросова. Это ничего. Но в каждой комнате висит текст указа о дезертирстве и самовольных отлучках, как будто каждый из нас дезертир...
       18.X. Солдат-фронтовик ненавидит тыловую жизнь. Здесь ему не дают ни сна ни покоя. С ним обращаются, как с преступником, обворовывают, заставляют делать самую черную работу и еще попрекают тем, что, мол, братья его проливают кровь на фронте. Способ действия самый иезуитский. Поэтому фронтовик стремится на фронт. Там он сыт и свободен. Его накормят, побоятся обокрасть, с ним нельзя обращаться грубо.
       Сегодня — выгрузка дров. Ноги уже не ходят, но ты кладешь бревно и механически идешь за другим. Не хочется отставать.
       4.XI. Начальник штаба, майор, сопровождаемый офицерами, проходит по коридору, где я мою пол.
       — Сколько вам лет? — говорит он, указывая на мои усы.
       — Двадцать три, — говорю я, держа по швам грязные мокрые руки.
       — А мне — сорок, — говорит он, оборачивая к офицерам полное бритое лицо. — Вы мальчишка. Сегодня же сбрить.
       — Есть сбрить, — хмурое выражение моего голоса задерживает внимание майора.
       — Какое образование? — спрашивает он.
       — Четыре курса вуза.
       — Что-о? — растягивает он, наклонясь ко мне. — С таким образованием можно губернатором быть.
       — Взгляните: с позволения сказать, советский интеллигент. А руки грязные, — говорит чей-то самодовольный голос.
       — Я полы мою.
       — Уборные его чистить, — говорит тот же голос.
       
       В самом грязном углу двора, возле уборной — дырка в заборе, называемая Хитров рынок. Здесь солдаты продают тайком сахар и мыло горьковским спекулянтам и покупают хлеб, пироги с капустой и другую снедь. У дырки стоит часовой, но солдат он прогнать не в силах и только предупреждает, если идет начальство.
       14.XI. Воспитание солдата наполовину заключается в том, что ему не следует давать покоя. У многих начальников (помельче) это становится чертой характера. Он не может равнодушно видеть сидящего солдата. Это чем-то оскорбляет его.
       Критерий нравственного — поступок свободного человека.
       26.XI. ...Вечер в расположении. В большой комнате пусто. В темных уголках спят дневальные. На свету собрались сержанты. «Эй, славяне, хотите — письмо прочту от бабенки?» — говорит один. «Читай, только от самой умной, по ней будем судить об остальных». — «Правильно. Посмотрим, достойна она быть женой сержанта Красной армии или нет».
       Первый читает письмо от девушки, учительницы сельской школы, о ее друзьях, о желании ехать в освобожденные районы. Милая наивная болтовня, в которой много свежести, чистоты и бескорыстия. Остальные разочарованы. «Производственное письмо, — говорит кто-то. — Про любовь — ни слова. И потом, не по форме: что за Толька? Надо — Анатолий Петрович. Вот мне одна писала — это да!»
       И все задумываются.
       
       1944
       20.V. Ночью проехали Н.-Волынск, утром — Межиричи — белый городок весь в цветущих садах. За Межиричами редко расставленные белые хаты, хорошо возделанные поля, желтые квадраты сурепицы. На перекрестках деревянные распятия с грубыми статуями Христа, с клещами и молотом на верхней перекладине. Польша. До отвала напились молока, которое здесь отдают за бесценок.
       1.VI. Мне 24 года. Для поэта это слишком много.
       (Без даты). Отвоцк. Несчастные поляки! Они возвращаются в родные места, как птицы к разоренным гнездам. К нам входит девушка из соседнего дома. Она ищет остатки своих вещей. Она маленькая, хрупкая, с кукольным хорошеньким личиком. Я иду с ней. В мрачной, пустой и нетопленой комнате сидит слепая старуха-мать. Старик-отец в рваном пиджаке разводит руками и утешает мать и жену словами жалкой бодрости, от которой хочется плакать. Я спрашиваю, не хотят ли они есть. Да, они двое суток не ели. Я приношу им солдатского супу и хлеба, забавляю Хелену как умею.
       Она ужасно устала! Она подходит ко мне и ложится рядом на матрас, брошенный на пол. Я накрываю ее своим тулупом. Она прижимается, обнимает меня за шею и засыпает сразу же у меня на плече. Так и просидел всю ночь, держа ее на руках и слушая ее дыхание.
       1945
       28.I. …Люди гораздо лучше, чем человечество. Иногда мне кажется, что я ненавижу человечество за пошлость и мелочность, которые в нем гнездятся.
       4.III. Единственное развлечение — Зося. Уроки польского — я пишу ей по-русски, она мне — по-польски, потом, наоборот, я пытаюсь писать ей по-польски, она — по-русски. Все это смешано с шутливой влюбленностью и немного веселит в дни бессмысленного сиденья, где за окном туман, разлив Варты, редкие голые деревья, дождь.
       18.III. Во всякой любви есть момент отвращения или разочарования.
       Он неминуем, и преодоление его есть переход от мнимой любви, от мимолетной влюбленности к настоящему чувству, не боящемуся деталей.
       Влюбленность — это жажда любви, постоянный и непрочный вымысел. Вторжение реальностей разрушает его. Стоптанный каблук или порванный чулок у любимой женщины. Влюбленность обща, она не знает сама себя — и между тем боится деталей, боится узнавания.
       Влюбляются обычно в красивых, а любят великих.
       Как только детали преодолены, начинается любовь. Она принимает все как нечто законное, она узаконивает неэстетичное в любимом человеке, ибо видит в нем истинное, ибо сама истинна. Как все свободное, она есть творчество. Она берет любимого человека как материал и творит из него нечто высшее.
       27.III. У женщин более всего развито подражание. Стоило 3. полюбить меня и мне сделать вид, что я ее люблю, как сразу у меня появились поклонницы и с ними — репутация сердцееда. Нет ничего глупее этого положения. И самое глупое то, что я поддался на эту удочку. Я тоже влюбился во всех сразу и превратился в безвольный предмет, влекомый и перекатываемый волнами женского обожания.
       Зося, Ванда, Эрика, сестра ксендза...
       Я запутался!
       14.IV. Ландсберг. Человек становится рабом вещей. Это старая истина. Но, может быть, в России было легче совершить революцию, потому что «вещь» никогда не была в ней владыкой.
       Никогда, я думаю, в России не было такой детальности быта, такого засилья вещей.
       Здесь вещь не просто предмет обихода. Нет! Вещи поучают, вещи имеют свою философию, вещи изрекают истины. О плоская, деревянная, самоуверенная философия вещей!
       Их проповеди запечатлены колючим готическим шрифтом во всех углах немецкого жилища. Проповедуют полотенце, кружка, шкаф, стены, ночной горшок, тарелка. У них есть свои воззрения на счастье, на любовь.
       
       «Die Liebe ist,
       wehn zwei Personen
       аn Erde schon
       in Himmel wohnen!»
       Вещи сентиментальны и самодовольны. Такими же были и их владельцы. Они тоже были вещами в своих домах.
       <...>
       17.IV. Гитлеризм — философия озверевшего мещанина, дошедшего до маньячества в своем самомнении, самовлюбленности, ненавистничестве, зависти. Это какой-то пафос пошлости и ничтожества, чудовищное оголение инстинктов, любование грязью своего «я».
       Это логический конец всякого мещанства. К этому неминуемо должен был прийти добропорядочный немецкий бюргер.
       <…>
       Мещанин не может быть велик. Он может достичь только непомерного ничтожества.
       Он сентиментален и истеричен, как кухарка. Если добрый бюргер клевещет на соседей, Гитлер клевещет на весь мир, на прогресс, на человечество.
       Бюргер ненавидит еврея-лавочника. Гитлер уничтожает всех евреев. Бюргер считает, что он и его жена — самые добропорядочные бюргеры в мире. Гитлер кричит, что только нация бюргеров достойна жить на свете.
       Один бюргер труслив, безобиден и смешон. Но бюргерство воплощенное, воинствующее, грозящее — это уже страшно.
       Портрет самого большого бюргера, я сказал бы великого, если бы бюргер мог быть велик.
       Трехгранный нос, довольно большой, выдающийся и стремящийся задраться кверху. Дряблая и брюзгливая нижняя губа, как у беззубого. Две ушные складки вокруг рта. Гладкие волосы зачесаны набок, прилизаны и выглядят простовато. Довольно большие уши, прижатые к черепу.
       Эти бедные черты всегда подвергнуты попытке изобразить нечто значительное. На них всегда видно усилие. Вот сморщен невыразительный лоб. Это должно выражать, что фюрер мыслит. Вот он улыбается. Вот он стоит, скрестив руки, — поза полководца. Вот он пожимает руку старухе.
       Фюрер постоянно позирует. Он постоянно не то, что он есть на самом деле. Это чувствуется даже по фотографиям. У него обычная штатская фигура. Военный костюм сидит на нем скверно. Еще хуже сидит дипломатический фрак. Лучше всего ему в подтяжках. И ему и Герингу.
       19.IV. ...Ночью не умолкает грохот колоссальной машины боя. Бой мне представляется огромной машиной убийства.
       Это чудится сквозь сон.
       20.IV. ...Самое отвратное чувство на войне — чувство воздушной опасности. Ожидание налета — это нечто тупое, нервирующее, бессмысленное, где ты бессилен, где руководит тупой случай — нечто враждебное и независимое от твоей воли.
       21.IV.1.30. Хиршенфельд. 16 км от Берлина. Штаб 27-го корпуса. Вернойхен уже взят. Завтра утром надеются быть в Берлине.
       Значит, и мы будем.
       По дорогам в три ряда идут машины. Поминутные пробки. Утомительное движение.
       Тревожат самолеты.
       10.30. Зеефельд. 10 км до Берлина. Противник, оказывая упорное сопротивление, отходит к Берлину.
       Говорят, 5-я ударная армия уже в Берлине.
       Из нор вылезают русские, украинцы, поляки, освобожденные нами.
       12.00. Суматошный день. Обстрелы, бомбежки. Довольно скучно.
       В деревушке, где мы стоим, немцы собрались в подвале. Солдаты «шуруют» их вещи.
       Молодая девушка — Хельга, 17 лет. Ее 5 раз изнасиловали солдаты. Женщины просят, чтобы больше ее не трогали — она не может.
       Какой ужас! Она сама меня просит об этом.
       Это хорошенькая брюнетка, похожая на Франческу Гааль. Весь день я провозился со стариками, бабами, их детьми, охраняя их от всяких посягательств.
       24.IV. ...Городок почти не «раскурочен». Солдаты шляются по домам, наблюдая немецкий комфорт.
       Удивительная встреча! Четверо живых евреев почти в центре Берлина. Разговаривал с ними. Судьба их ужасна. Однако живучесть евреев поразительна. Они говорят, что в окрестностях Берлина скрывается около 2 тысяч евреев.
       До отвала наелся шоколада. Кажется, всю войну мечтал об этом.
       27.IV. ...Сегодня встретил еще одну еврейскую семью. Он — немец, она — еврейка. Носит желтую звезду с надписью «Jude». «Зачем?» — «Теперь это хорошо». Знак позора стал для них своеобразным паспортом.
       9.V. Первый день мира. День радости и новых сомнений. Прежде думалось: буду ли я жить? Теперь — как я буду жить?
       4.IX. ...Я ловлю себя на том, что все чаще думаю о женщинах. Иногда — в минуты скептики — к чему все это? А потом снова то же желание — нет, не обладать женщиной! — владеть ее сердцем, приходить по ночам с душой, полной поцелуями.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera