Сюжеты

ХРОНИКА ВРЕМЕН ГЕНРИЕТТЫ ВТОРОЙ

Этот материал вышел в № 44 от 26 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

24 июня — юбилей режиссера Г. Яновской До сих пор чувствую нечто вроде вины оттого, что в свое время не написал о «Грозе», поставленной Генриеттой Яновской. Вины — перед кем? Не перед самой же Яновской (о ней ли не пишут?). Перед собой? С...


24 июня — юбилей режиссера Г. Яновской
       
       До сих пор чувствую нечто вроде вины оттого, что в свое время не написал о «Грозе», поставленной Генриеттой Яновской. Вины — перед кем? Не перед самой же Яновской (о ней ли не пишут?). Перед собой? С чего бы? Но, может быть, перед тем слитным, смешанным ощущением трагедии, нежности и тревоги, которым повеяло от спектакля, которое тогда не удалось сформулировать и с которым все мы, как жили, так и не перестаем жить. Ибо оно, это ощущение, для нас непреходяще именно в своей нераздельности: если не переживаем трагедию в своем настоящем, то уж непременно с тревогой ждем ее в будущем, отчего возникают приступы горькой нежности — к себе, ко всем... К сожалению, только приступы, на постоянство сил не хватает, но искусство и рождается в моменты таких содроганий.
       Теперь, по прошествии времени, толком о спектакле не напишу. Но осталось послевкусие. Обрывочно вспоминаются: Катерина-дитя... Мятущийся «интеллигент», городской сумасшедший Кулигин... Кудряш, в чьей бесшабашности проступают черты блатного... Сама гроза как метафора вечно грозящей нам катастрофы... Изумительная сценография Бархина, его Волга, которую можно перешагнуть, его малюсенькие храмы — не игрушечные, а словно увиденные с птичьего полета...
       Вот! Птичий полет над Россией — образ спектакля. Не высота нашей самоуверенной современности (уверены ль мы, что вознеслись над своим прошлым, а не ухнули в яму?), но подъем на общечеловеческие высоты. И неожиданно жалкий тиран Дикой, Кабаниха, чья самоуверенность в правоте своего уклада, решусь сказать, по-своему человечна, — это не осовременивание, не переиначивание классики. Это — проникновение в драму взаимонепонимания, которое дается не благодаря протекшему времени; может, даже и вопреки ему. Проверено: опыт не учит или учит плохо, наш же национальный, скорее, увы, способствует ожесточению. И, что до той самой «Грозы», то чуткая бережность даже и к тем, кто традиционно изображался злодеями, имеет одной из причин то, что... Произношу с испугом: то, что Яновская опирается на принципиальную детскость. На человеческую изначальность. На то, что лежит в основе именно детской, тюзовской, сцены.
       Понимаю того, кто разведет руками. Не Яновскую ли поносили за то, что столица лишилась одного из двух детских драмтеатров? Уж как неистовствовала покойная Наталья Ильинична Сац, между прочим, олицетворив этим любовь истории к каламбурам и рифмам. В те поры по Москве шутили в том роде, что «эпоха Сац» (даже без вычленения лагерных лет этой замечательной женщины — она была далеко, а эпоха не прерывалась) уместилась как раз меж двух Генриетт. Кто вторая — понятно, а первой была Генриетта Паскар, руководившая Детским театром и прославившаяся постановкой «Джунглей» по Киплингу-империалисту, где медведя Балу играл молодой Ильинский. И как раз Сац, еще Наташа, девочка, при помощи Луначарского олицетворила на сей раз волю и вкус советской власти, вытеснившей «декадентку» не только из театра, но и в эмиграцию.
       Надо сказать, Наталья Ильинична и на склоне лет не ошиблась в своей антипатии: Яновская занялась рассоветизацией театра, начав с сенсационной постановки «Собачьего сердца». Спектакля яркого, умного, пожалуй, и жесткого, что, признаюсь, помешало мне стать его безусловным поклонником. То есть теперь-то догадываюсь: именно жесткость режиссерской десницы была нужна, дабы переучивать труппу, сплачивая ее для новой эстетики. Но потом...
       Что есть театр в России? «Парламент» (Герцен). «Храм» (Станиславский и кто угодно). Политическое ристалище и исповедальня. Прекрасно — с тем примечанием, что говорилось все это в стране, где отродясь не бывало парламентаризма и очень давно — самостоятельной Церкви. Но нынче, когда театр так охотно сбросил с себя обе ноши, как, возвращаясь к ничем не стесненной свободе игрища, балагана, сохранить достоинство?
       Сдается, Яновская будто нарочно взялась продемонстрировать как. «Соловей» ли по Андерсону, «Гуд бай, Америка!» по «Мистеру Твистеру», «Синяя Борода» Оффенбаха (переименованная с показательным легкомыслием: «Жак Оффенбах, любовь и тру-ля-ля») — спектакли, позволившие мне, правда не без провокационности, озаглавить статью о них: «Похвала беспечности». Синоним чего — легкость, но легкость преодоления! Не зря же в полупародийном «Твистере» веселье куражится на сцене, обряженной в ряды бушлатов тюремного цвета со свисающими ушанками отчетливо гулаговского происхождения (вновь неизменный Бархин), а в «Соловье» актер, как бы играющий эту птичку, на деле — поэт с внешностью, как говорится, «человека трудной судьбы» читает Мандельштама и Бродского. И юный зал — слушает! То ли все понимая, то ли, что вероятнее, кожей чувствуя дыхание большого искусства, заодно опровергая наше о себе представление. Доказывая, что детскость, к которой взывает искусство Яновской, куда основательнее той, на какую упирали ее противники.
       То, что — после всех профессиональных мытарств, о которых трудно забыть и в день юбилея, — сделала Генриетта Вторая, много больше, чем ряд отличных спектаклей. Она создала театр (совсем не лишне добавить: вместе с Камой Гинкасом). Театр — и тут уж я не гонюсь за парадоксальностью определений — умной радости. Умной — стало быть, не беспечной («Тот, кто постоянно ясен...» — и т. д.), всепонимающей, всесострадающей, но имеющей силу быть радостью. Вспоминается Вахтангов, на репетициях «Турандот» скрючившийся от невыносимых болей, но кричавший артистам: «Это — смешней! Смешней!»...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera