Сюжеты

И ТУТ ЯВИЛАСЬ ТЕНЬ НЕСЫГРАННОГО ГАМЛЕТА

Этот материал вышел в № 45 от 29 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Скажите, а смешное, как и великое, видится на расстоянии? Или надо сердцем забежать в прошлое? Мы решили поговорить с Вадимом Тонковым — человеком, который ненавязчиво веселил нас десятилетия подряд, а теперь пытается ухватиться за...


Скажите, а смешное, как и великое, видится на расстоянии? Или надо сердцем забежать в прошлое? Мы решили поговорить с Вадимом Тонковым — человеком, который ненавязчиво веселил нас десятилетия подряд, а теперь пытается ухватиться за соломинку в новом, абсолютно коммерческом потоке шоу-бизнеса.
       
       Нажала на кнопку звонка и первое, что услышала: «Умер Гриша Горин».
       — Что за косьба пошла в этом году. Лучшие уходят. Гриша был одним из первых наших авторов. Недавно в Германии умер Хайт. Теперь Горин. Он ведь как-то сразу вырос из «автора», как мы их тогда называли. Стал писателем. Это ведь разные вещи.
       Слова не складывались. Тонкову, да и мне сегодня, было грустно. Хотелось в прошлое. Где все живы. И шутят.
       
       — Говорят, и Маврикиевну с Никитичной безжалостно рубили. Старушек-то за что?
       — До сих пор не могу понять. Однажды забраковали съемки на Пушкинской. Одна бабуля гадала другой по руке. По-видимому, не понравилось слово «хиромантия». В сочетании звуков цензорам послышалась критика действительности.
       Как-то раз я принес текст новому редактору передачи «Москвичка». Разговор по телефону:
       — Что у тебя в трубке скрипит?
       — Это не скрипит. Это мой правнук Маврикий играет на скрипке «Свадебный марш» Мендельсона.
       — Мендельсона? Из 28-й квартиры?
       — Нет, композитора Мендельсона. А когда он жил и творил, квартир еще не было.
       — Скажи своему правнуку, чтоб не скрипел.
       — Что вы, что вы! Он может рассердиться! Тогда он стреляет смычком. Очень метко. Как Телль!
       — Маврикиевна, ты что-то путаешь. Коктейль не стреляет.
       — Я говорю: как Телль. Вильгельм Телль. В прошлом — известный стрелок.
       — Стрелок-радист?
       — Нет, просто стрелок. Когда Телль стрелял, радистов еще не было.
       Просто милые каламбуры от двух глуховатых старушек. Но редактор читал миниатюру подстрочно.
       — Про евреев не надо. Зачем про них говорить? С Вильгельмом Теллем тоже непонятно. При чем здесь он? Я так считаю, хотя Вильгельм Телль не совсем наш человек, но обижать его нельзя.
       — Короче говоря, ни по «нашим людям», ни по подстрочному зрению не скучаете?
       — Все как-то противоречиво. Я против дурацкой цензуры, но абсолютно за то, чтобы на сцену не пропускали мат и сальности. Был когда-то случай. Мы выступали на каком-то праздничном концерте в одной связке с Юрием Никулиным. Он вышел на сцену и рассказал патриотичный анекдот про Рейгана и Ярузельского (если вы таких помните).
       Так вот, встречаются они как-то в жутко официальной обстановке. Рейган спрашивает: «Отчего это вы все перед Россией заискиваете? У меня вот есть три волшебные кнопки — красная, желтая и зеленая. Если я нажму на красную, разрушу пол-Москвы, на желтую — всю столицу, а если на зеленую — еще и Московскую область».
       Ярузельский отвечает: «Вы знаете, господин Рейган, у нас на Вацлавской площади жила графиня, пани Пшебыльска. У нее был роскошный особняк. И, представьте себе, на каждом этаже по клозету. На первом — серебряный, на втором — золотой, а на третьем — яхонтовый. Но когда русские танки вошли в Польшу, она ... в подъезде».
       Анекдот по нынешним временам практически невинный. Но тогда зал оцепенел от непристойности. Юрий Владимирович переживал. Неуместность вообще необходимо осознавать. В подвыпившей компании — одно. В концертном зале — видимо, промах. В сальном юморе важнее собственно «сало».
       — А кто придумал забавных старушек?
       — У моего партнера Борьки Владимирова старуха была давно. Где-то он ее высмотрел. Он ведь с детства был помешан на эстраде. С братом выступал в московских кинотеатрах перед сеансами, пели какие-то куплеты. А Вероника Маврикиевна с Авдотьей Никитичной появились с легкой руки Шуры Ширвиндта.
       Дело было под Новый год, когда Ширвиндт предложил нам сделать номер с двумя сумасшедшими бабушками и выступить в его передаче «Теремок». Борька поначалу отнекивался, но потом загорелся. А я написал их первую встречу. Сюжет простой. Привели внуков на праздник, а пока ждали, завязался разговор. Тогда и сложился шикарный подтекст — бабушки из разных социальных слоев. Так пошло-поехало. А когда «Теремок» закрыли, наши бабушки стали кочевать из одной передачи в другую.
       Кстати, о закрытии «Теремка» ходили разные слухи. Говорили, будто Крамаров проболтался. Произнес какую-то крамольную реплику о пролетариате, которая была предусмотрительно вычеркнута из чистовика. По другой версии, в передаче было всего двое русских — Владимиров и Тонков. И те похожи на евреев.
       Ширвиндт, видимо, чуял беду. В одном из выпусков Леонид Осипович Утесов предложил, чтобы ему аккомпанировал Модя Табачников.
       — Ледя! Еще одно такое лицо в эфире — и передачу закроют, — ответил Ширвиндт, не вынимая изо рта традиционную трубку.
       — Вы срисовывали роль с реальных прототипов или ваш образ — только актерская фантазия?
       — Были две замечательные женщины, которых в какой-то мере можно считать прообразами Маврикиевны. Моя любимая тетя и легендарная Александра Александровна Яблочкина.
       Вероника Маврикиевна Мезозойская — аристократствующая личность. Женщины, о которых я говорю, были из той, прошлой, жизни. И реликты той жизни из их уст звучали очень комично.
       Яблочкина могла, выступая в эпоху советской власти, назвать Малый театр Императорским. Говоря о Ермоловой, вспоминала, что артистку окружали коронованные особы, бароны, князья. А когда ей подсказывали заветное слово «рабочие», она подтверждала: «Конечно, рабочие, кулаки — все восхищались Марьей Николавной Ермоловой».
       Когда ее спрашивали, как она представляет себе коммунизм, она без запинки описывала утопическую картину: «Ну это когда все в магазинах есть, ничего не ломается. В общем, как при царизме».
       И власти, как ни странно, прощали ей идеологические оплошности.
       — На меня партнеры в творческих дуэтах всегда производят впечатление абсолютно сросшихся близнецов. Не было соперничества?
       — Партнерство — сложная штука. Всегда есть ведущий и ведомый. В нашей паре ведомым был я. Для Борьки лидерство — жизненно необходимая штука. Я, видимо, тщеславием обделен. А настоящему актеру без него нельзя.
       Однажды мы с Ширвиндтом написали вместе миниатюру. Борька ворвался к Саше и просто в агонии какой-то стал обвинять того, что мы всё подстроили. Умышленно написали для Тонкова больше смешных ремарок. Ширвиндт просто обалдел: «Борь, у вас же дуэт. Одно выступление. Успех — на двоих. Ведь это не так важно, у кого из вас конкретно смешнее».
       — Нет, важно, — Борька позеленел от злости.
       Наверное, приятно, когда после твоей репризы — взрыв хохота. Но мне казалось, что на самом деле наша сценическая жизнь — одна на двоих.
       Мы очень уставали друг от друга. Ведь даже отдыхать ездили вместе. Борька уникальным образом ухитрялся найти какой-то очень важный повод, чтобы «разбавить» нас с женой на курорте.
       Однажды я признался, что больше так не могу. Он понял. Как-то явился на мой день рождения на бровях, потом навестил меня в больнице (я тогда загремел с первым инфарктом), а потом исчез.
       Через два года снова раздался звонок: погибаю! Понимаете, Борька всегда много пил. Еще в молодости откусил нос своей тогдашней жене — актрисе Иржине Мартинковой. (Его тогда вызывали на ковер, мол, нарываешься на международный конфликт.) После звонка мы решили рискнуть и взяли его в театр. Долго он не продержался. Мы выступали в камерных помещениях, и мне казалось, что весь зал чувствует, что происходит.
       На этот раз мы расстались навсегда. Борька был на редкость противоречивым человеком — ворчливым, раздражительным, мелочным, но в то же время необычайно заботливым и преданным.
       — То время было чрезвычайно деликатное. В наши дни ваши переодевания сразу бы вызвали ассоциации с сексуальными аномалиями.
       — Недавно в «Аргументах и фактах» нас обозвали первыми транссексуалами нашей страны.
       Мне кажется, абсолютно очевидно, что комический эффект вызывали не наши перевоплощения в женщин, а общая задумка. Маразматические старухи, каламбуры, несостыковка их понимания вещей с сегодняшним днем, их возраст, наконец, на фоне наших тогда еще молодых лиц. Если вы помните, в конце выступлений мы снимали платки и маски, что всегда способствовало успеху. Нынешняя буффонада с накладной грудью и женскими колготками отдает чем-то глубоко пошлым и непристойным.
       — Это правда, что старые песни о главном — ваша идея?
       — Нет, здесь увольте. Это обожаемый мною проект Лени Парфенова. У нас когда-то была совсем другая программа. Она называлась «Ретро». Мы сидели за самоваром и смешно вспоминали дела «времен очаковских». Кстати, однажды вышел замечательный сюжет. Я раскопал где-то уникальную съемку чемпиона по фигурному катанию 13-го, что ли, года. Уморительный такой человечек, который на глазах у заснеженной публики показывал какие-то фигуры. Я в то время был очень дружен с Леной Чайковской. Ну и решил доставить ей удовольствие. Приходи, говорю, Лен, посмотришь, какие раньше были чемпионы.
       — А почему ты смеешься? — спросила она. — Это, между прочим, мой учитель.
       Такая вот цепочка. Этот смешной для нас сегодняшних фигурист вырастил Лену Чайковскую. А та воспитала блистательных Линичук и Карпоносова. Вот и Маврикиевна сегодня выглядит, как тот фигурист...
       — Вы закончили приличный театральный вуз. А потом ушли в эстраду. Вас не мучает тень несыгранного Гамлета?
       — На самом деле я какое-то время проработал в театре Островского. И ролей было будь здоров. Только потом Боря Владимиров позвал меня в эстраду. Но там мы тоже не только дурачились. Работали с серьезными режиссерами. С Марком Захаровым например. Кстати, я ему очень благодарен. Это он приучал нас, комедийных актеров, думать на сцене. Он потрясающе показывал. И я все спрашивал, почему он сам не актерствует. «Неуважаемая профессия», — отвечал Марк.
       Между прочим, в свое время, когда я был, что называется, «пятым грибом во втором составе», вместе со мной толпу изображали Юлий Панич и Иннокентий Смоктуновский. Они, конечно, не очень любили вспоминать бесславное прошлое, но у актеров оно бывает.
       — Вам часто приходится острить только потому, что от вас везде этого ждут, даже когда нет настроения?
       — Да, зазывают в качестве свадебного генерала. Шаляпина тоже однажды пригласили на званый вечер. И один из присутствовавших там генералов в разгар застолья предложил: «Сейчас господин Шаляпин нам что-нибудь споет». На что Шаляпин невозмутимо ответил: «А господин генерал нам что-нибудь постреляет».
       Борька в этом отношении был абсолютно адекватен. У него даже были какие-то домашние заготовки. Я в таких ситуациях всегда очень тушуюсь и замыкаюсь.
       — «Вечная молодость» и энтузиазм» — это оттого, что всю жизнь смеетесь?
       — Не сказал бы, что я сейчас на плаву. Но пытаюсь что-то делать, чтобы не запылиться. Пою какие-то песни, приношу проекты на телевидение, смешу народ с новым партнером. В общем, дергаюсь.
       
       P.S.
       Чтобы доказать принадлежность к аристократии, часть творческой элиты, ранее проповедовавшая дружбу с народом и пролетарское происхождение, стала активно выискивать шишечки на черепе и менять ударение в фамилии. У известных — свои причуды. Дед Вадима Тонкова, выдающийся московский зодчий Федор Осипович Шехтель, даже к завтраку выходил в смокинге. Возведенный им для собственной семьи особняк на Садовой занимает ныне господин Бурбулис. И изматывающие перебежки Вадима Сергеевича от Лужкова к Чубайсу на предмет открытия в этом здании музея русского модернизма пока остаются голубой, как кровь артиста, мечтой.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera