Сюжеты

МОЙ СЫНОЧЕК ВОЕВАЛ. А ДОМА ЗАСТРЕЛИЛСЯ…

Этот материал вышел в № 45 от 29 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В России, переживающей вторую войну подряд, так и нет реабилитационных центров для тех, кто прошел через Чечню В стране новая большая беда: по долам и весям вовсю гуляет синдром войны. С Северного Кавказа возвращаются тысячи людей, которым...


В России, переживающей вторую войну подряд, так и нет реабилитационных центров для тех, кто прошел через Чечню
       
       В стране новая большая беда: по долам и весям вовсю гуляет синдром войны. С Северного Кавказа возвращаются тысячи людей, которым совершенно некуда деться от своих тяжелых воспоминаний — этого пожизненного заключения для тех, кто побывал на войне.
       Вот только одно письмо, и только от одной из матерей. Увы, письмо — в пустой след. Когда ничего уже нельзя исправить

       
       «Пишет вам мать четверых детей, чтобы поделиться своим горем. Моего старшего сына, Моисеева Игоря Викторовича, призвали весной 1998 года в армию. Попал он на Северный Кавказ. Во время службы ему многое пришлось пережить — и «дедовщину», и издевательства, но он прошел через это, как и многие молоденькие пацаны. А тут — проклятая война в Чечне. С 19 июля по 22 декабря мой сыночек проходил службу в районе боевых действий. Прошел мой сынок свой боевой путь — и даже не был ранен, но очень многое ему пришлось пережить. 9 февраля я встретила своего сыночка — он приехал домой, где мы его так ждали.
       Но его я не узнала... Нет, внешне он не изменился — в нем, видно, произошел душевный надлом. Он редко улыбался, стал замкнутым, ночами вскрикивал, просыпался весь в поту. И часто плакал. Все говорил: «Мама, мне стыдно перед друзьями, которые там погибли, что я пришел живой и здоровый, а они не дожили». Я старалась успокоить его: «Сыночек, ты теперь должен жить за себя и своих друзей...» Но он часто уединялся, слушал музыку — песни про Чечню. И все думал о чем-то. Я часто говорила ему: «Сыночек, не держи в себе, расскажи мне, поделись...» Но он отвечал только: «Мама, все нормально».
       И вот наступил тот страшный день. 21 апреля мой сыночек застрелился. Боже мой, что мне пришлось пережить — одному Богу известно. Хоронили моего сыночка всем поселком, он ведь родился здесь и вырос, и его все любили. Помогли мне в похоронах — низкий всем поклон. Я ведь живу одна, без мужа, а теперь вот потеряла и сыночка, думая, что он будет опорой в старости.
       У меня просьба: помогите получить деньги, что должны были выплатить моему сыну за участие в боевых действиях. Но прошу вас, не осудите меня, что я прошу это для своих нужд. Нет, я просто хочу поставить памятник на его могилку. Ведь деньги предназначались ему при жизни, так пусть хоть могилку моему сыночку сделаю — он это заслужил. Я знаю, люди не любят самоубийц, но мой сыночек не мог жить с такой ношей на душе. Я его, как мать, прощаю. Думаю, Бог тоже простит.
       Перед тем, как демобилизоваться, в своей части мой сын получил часть денег. (Служил он в в/ч 3655, Ростовская обл., Октябрьский р-н, п/о Казачьи Лагеря, командир — подполковник
       И. В. Дральщиков.) При жизни мне сынок говорил, что эти деньги — за один месяц, и все ждал, когда придут остальные, хотя надежды, что он их получит, у него не было... Извините за назойливость и сумбурное письмо. Но я от горя просто как отупевшая... Хакасия, Аскизский район, п. Бирикчуль-1, ул. Северная, 20, Моисеева Елена Георгиевна».

       
       Итак, на краю Сибири, в далекой хакасской деревне, число жертв второй чеченской войны увеличилось ровно на одну. Чем можно было помочь Игорю Моисееву, сумевшему выдержать в нашей мирной жизни всего-то два с половиной месяца? И главное, кто это должен был сделать? Где? Прокомментировать трагедию семьи рядового Моисеева мы попросили Виталия Гилода, заведующего кризисным стационаром на базе 20-й столичной клинической городской больницы. Врачи этого уникального отделения накопили большой опыт вывода из жизненных тупиков тех, кто на себе испытал войну.
       — Могу сразу сказать следующее: судя по описаниям, это типичная послевоенная депрессия. Ничего необычного. И если бы парень вовремя пришел к нам, потребовались бы всего 3—4 недели лечения — и он бы остался жив.
       — Извините, но как он, собственно, мог к вам прийти?.. Где — вы! А где — Хакасия!
       — Теоретически мы существуем под «крышей» Минздрава, и поэтому в отделение может попасть каждый, кто того пожелает, приехав из любой точки России в Москву. И для всех лечение будет бесплатным, без постановки на учет и даже вовсе анонимным — для защиты пациента мы можем его госпитализировать под другой фамилией, если он того хочет. Главное — желание человека получить помощь.
       — Предлагаю посмотреть правде в глаза: даже если подобное желание созрело, безденежный солдат или офицер, вернувшись в свой далекий город или деревню, не в состоянии ехать в столицу, чтобы рассказать вам о своей душевной боли... Собственно, и в Москве далеко не все знают о вашем существовании. Сколько же по стране суицидологов, способных работать с пришедшими из Чечни воинами? Где они ведут прием, в каких городах? Сколько стационаров, аналогичных вашему? В конце концов, сколько там коек, готовых к приему таких пациентов?
       — Даже если в Москве наберется тридцать-сорок суицидологов, будет хорошо. Еще: существуют соответствующие службы при МВД и Министерстве обороны, которые ведут хоть какую-то работу в этом направлении. Однако, насколько мне известно, военные (особенно офицеры) туда предпочитают не обращаться, боясь осложнений по службе. Что касается кризисных стационаров, то в Москве наш — единственный. На 60 коек. По стране таких коек около 200. Стационары есть еще в Новосибирске и Санкт-Петербурге. Этого количества, естественно, совершенно недостаточно. С войны ведь возвращаются сотни тысяч. Постоянная группировка на Северном Кавказе — до 100 тысяч солдат и офицеров.
       — Как известно, мы — страна энтузиастов. Когда ничего нет, выезжаем на подвижничестве единиц. Знаете ли вы сегодня среди коллег-психиатров таких энтузиастов, которые, понимая проблему, уже разворачивают реабилитационные центры и стационары для тех, кто прошел через Чечню?
       — Я не знаю.
       — Сколько нужно времени офицеру или солдату, вернувшемуся с войны, чтобы стать обычным нормальным мирным человеком?
       — Ему нужна вся жизнь. Эти пациенты — навсегда. Те страшные переживания, которые они там испытали, так или иначе возвращаются. Даже если они пройдут лечение в стационаре, через некоторое время воспоминания вернутся. Определенные личностные характерологические особенности, которые укрепились в этих людях на войне, а также обида, которую они там пережили, дадут о себе знать не один раз.
       — Обида? На кого? И за что? Разве воевавшие не чувствуют себя прежде всего героями, и их проблема в том, что они не ощущают себя оцененными в обычной нашей жизни?
       — Нет, именно обида. Прежде всего за то, что вся страна живет в мире — а он воюет. Кто-то из приятелей не пошел в армию — а он пошел. Кого-то оставили в части — а его отправили в Чечню... С этими обидами предстоит справляться всю жизнь. И не только им самим, а также их родственникам и всему близкому кругу людей. Я уверен, консультации психолога и психотерапевта нужны не только солдатам, вернувшимся из Чечни, но и родным. Потому что и они очень боятся каждого следующего дня, живут со страхом. Многие не знают, как правильно повести себя, чтобы встретить и ничем не обидеть, чтобы не случилось страшного. Я хотел бы обратить внимание и на то, что любому человеку — не обязательно отвоевавшему, но и просто живущему либо прожившему некоторый период времени в условиях войны — обязательно нужна помощь психотерапевта. Вот несколько примеров.
       
       ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ ОТДЕЛЕНИЯ ВИТАЛИЯ ГИЛОДА
       
       Полковник
       Этот военный журналист пробыл в Чечне 16 суток. Участвовал в боевых действиях, в эксгумации захоронений, освобождении заложников. Повидал многое. Когда вернулся домой, стал вести себя так: ложился спать только под окном, объясняя, что так зона обстрела меньше. Кроме того, принялся усиленно готовить сына-школьника к обороне — рыл с ним блиндаж и окопы на даче, обучал ходить в камуфляже, строил блокпост. Все — абсолютно серьезно, уверяя ребенка, что война придет и на их дачу.
       По мнению врачей, психологически проблемы у полковника начались еще во время командировки в Чечню. По его рассказам, там он часто думал о будущем сына: например, не видел ничего плохого в том, что сам погибнет — тогда сын в армию не попадет...
       Никакие уговоры не помогали. Родные ничего сделать не смогли. И тогда жена привела его в кризисный стационар
       20-й больницы. Полковник понимал и сам, что с ним происходит неладное, что оказался в жизненном тупике и ему нужна помощь, но считал, что обращение к психотерапевту — слабость, недостойная мужчины. К тому же боялся пойти к своим ведомственным психологам, потому что это могло сказаться на его дальнейшей карьере.
       Что это? Полковник тяжело болен? Нет, у него типичное стрессовое расстройство, которое нуждается в психологической помощи. Ему необходимо пробыть в стационаре не более пяти недель, а дальше бывать у психотерапевта по мере надобности. Однако без специального реабилитационного курса полковник мог бы закончить весьма дурно.
       
       Юноша-чеченец
       Этому парню из Чечни — чуть больше двадцати. В течение последних трех лет он практически не спал, потому что остался единственным мужчиной в семье, где у него — три сестры. Так вот, юноша их охранял, боясь, что кого-то из девушек своруют в заложники. Так продолжалось, пока не приехали в гости родственники, живущие в Москве. Они поняли, что с парнем совсем плохо: он уже стал сильно задумываться, как бы уйти из этой жизни, душевных сил охранять сестер не хватало. Родственники увезли юношу в Москву и привели в больницу. Он пролежал тут пять недель, только что выписался. Находится на поддерживающей терапии. Однако врачи не слишком оптимистичны — пациент должен был отправиться обратно в Чечню, а для него это большой вред. Им ясно, что в той обстановке обострение состояния неизбежно.
       
       Мальчик
       Его мать была главой администрации одного из сельских районов Чечни. Кому-то не угодила, и несколько месяцев семья жила под угрозой, что всех вот-вот убьют. Наконец, не в силах более сносить напряжение, семья перебралась в подмосковные Мытищи. Однако и после отъезда из Чечни мальчик не выправился — продолжал ощущать постоянные страхи, стрессы, тяжело болел физически. Наконец выздоровел и пошел в школу.
       К сожалению, там он столкнулся с тем, что его не принимают в классе, — дети били мальчика потому, что он чеченец. Мальчик был вынужден постоянно защищаться. А так как был очень физически слабым и худеньким, дрался головой — разбегался и бил головой своих обидчиков. Естественно, по истечении некоторого времени у мальчика оказалось несколько черепно-мозговых травм. А сутью его характера стали упорная агрессивность и необщительность. Даже находясь в отделении, среди людей, которые хотели ему помочь, он практически ни с кем не разговаривал. С большим трудом — лишь с психологом.
       Вышел мальчик из больницы в удовлетворительном состоянии. Но, по мнению врачей, за несколько лет предыдущей жизни у него уже сформировалось стойкое психопатическое расстройство личности с ярко выраженной эмоциональной неустойчивостью. Суть расстройства в том, что мальчик агрессивен абсолютно ко всему в мире. Отсюда и неблагоприятный прогноз: если он будет принимать лекарства и наблюдаться у психотерапевта много лет подряд, то шанс помочь остался. Если нет — общество может потерять мальчика как социально адаптированную личность.
       
       Солдатик с блокпоста
       Он приехал в Москву в отпуск и поступил в больницу с обширным фурункулезом голени — это помимо постоянно тревожного психологического состояния. Дело в том, что солдат несколько месяцев простоял на блокпосту без смены — ни переобуться, ни переодеться, ноги стали гнить. И вот ему дали отпуск, он приехал домой, и тут расслабился. Наступила декомпенсация — произошел психологический надлом. Отпускник впал в тревожно-депрессивное состояние — он стал постоянно ждать опасности, следил за обстановкой вокруг себя, везде и всегда. То есть он продолжал быть на блокпосту и в Москве. В ходе лечения врачи отделения обратились в его воинскую часть с предложением о комиссации — они уверены, что «его» война закончилась и ему больше нельзя доверять оружия. Но не потому, что он агрессивен по отношению к действительности, его так и не покидает «состояние блокпоста», у солдатика на много лет страх перед всем, он хочет защищаться всегда и везде. Он перенес свой страх перед бандитами на весь остальной мир, и ему предстоит долгое возвращение в нормальную действительность.
       — Итак, нашей стране остро требуются тысячи суицидологов?
       — Да.
       К словам доктора Гилода необходимо кое-что добавить. А точнее, расставить точки над «i».
       Во-первых, реабилитация людей, прошедших Чечню, продолжает оставаться их глубоко личным делом. Недопустимо личным. Не государства. Не страны. Проблемой их собственной биографии. Случайностью. Русской рулеткой: повезло — нашел врача, не повезло — застрелился.
       Во-вторых, обществу, по недомыслию его и легкомыслию, — на все это плевать. Генералам — плевать. Правительству, ведущему войну, — плевать. Минздравовскому чиновничеству — тоже плевать. Стыдно сказать, но доходит до того, что Гилоду приходится платить из своего собственного дырявого кармана врача горбольницы, дабы поместить в широкодоступные источники рекламу о кризисном стационаре! Минздрав, ау? Ты где, черная кошка в темной комнате? Невозможно понять, почему это ведомство, ответственное за здоровье нации в целом, не бьет сейчас во все колокола, не бомбардирует военные госпитали и штаб Объединенной группировки данными о том, куда стоит прямиком направлять демобилизованных солдат!
       В-третьих, наше безжалостное общество даже не ощущает опасности в свой собственный адрес. А психиатры говорят: ни один военный, отслуживший в Чечне, ни один гражданский человек, ставший свидетелем войны, не должен возвращаться в мирную жизнь прямиком и на поезде. Только через реабилитационные центры. Потому что они ВСЕ НЕЗДОРОВЫ, даже если считают себя абсолютно здоровыми, сильными, смелыми и т. д. ПРЕДСТАВЬТЕ, СОТНИ ТЫСЯЧ НЕЗДОРОВЫХ ЛЮДЕЙ! ГОРОДА ПСИХИЧЕСКИ НЕЗДОРОВЫХ! И если отсутствует медицинская реабилитация, ею становятся, в лучшем случае, водка и наркотики. В худшем — стрельба не только на войне, но и там, где ее нет.
       Что в результате? В государстве нарисовалась абсурдная коллизия, когда люди не могут узнать, где им способны помочь, чтобы они не были опасны обществу и себе.
       И это все вместе — преступление. И в нем есть конкретные виновные. И мы все в этом преступлении соучаствуем. Причем в тот момент, когда стало абсолютно очевидным, что «беременность не рассосется», что не пронесет. Кровь Игоря Моисеева — на наших руках.
       
       P.S.
       Что же касается денег, о которых просит Елена Георгиевна Моисеева, то сообщаем следующее: редакция передала ее письмо генерал-лейтенанту Станиславу Кавуну, заместителю командующего внутренними войсками МВД РФ. Он обещал разобраться и принять меры. Будем ждать результата.

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera