Сюжеты

ДОЛЖНОСТЬ — МАЙОР, ЗВАНИЕ — ГРАНИЦА

Этот материал вышел в № 45 от 29 Июня 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Суверенитет России выбросил многих на нейтральные полосы В Печорах занесло нас на приграничный хуторок. Абориген Петрович, выгуливавший козу по имени Лидия, угостил забродившим березовым соком и обещал показать границу, «прозрачную, как...


Суверенитет России выбросил многих на нейтральные полосы
       
       В Печорах занесло нас на приграничный хуторок. Абориген Петрович, выгуливавший козу по имени Лидия, угостил забродившим березовым соком и обещал показать границу, «прозрачную, как этот сок». Долго вилял по темному лесу и все спрашивал по дороге, а не боимся ли мы пограничников с собаками.
       Вдруг, золотушный, упал с криком: «Ложись, бля! Стреляют, ложись!» Мы упали. «За переход штраф четыре тысячи», — почти запел дурным голосом, кося глазом промеж травинок. В общем, сделав круг, собрал Петрович траву для козы и домашних кроликов и в конце концов раскрыл секрет. Оказывается, мы пересекали границу уже раз десять или пятнадцать в обе стороны. Здесь она где-то, а где точно — кто ее знает?
       Зашалашились в стогу под покрывалом из звезд, при луне, в тишине. Петрович дематериализовался. Рядом, наевшись контрабандной травы, спала Лидия.
       Ровно в шесть разбудил нас невысокий загорелый крепыш

       
       — Как оказались на КСП? — таков был его первый вопрос.
       — Какой КСП? Мы на Грушинке, что ли?
       — На контрольно-следовой полосе, — сморщил усы незнакомец и потребовал документы.
       Почему-то мы без вопросов полезли за удостоверениями.
       ...На кого-то он похож... На шерифа у Рио-Гранде? Ему бы подошли мокасины, винчестер в руке, широкополый «стетсон» на голове. А на нем легкая форма без погон и панама, какие носят военные в знойных странах. Кто же тогда мы — гринго, перебежчики в Мексику, что ли? А что было-то?
       ...Ленинградский вокзал, вагон-ресторан, какие-то следопыты с лопатками... Огляделись вокруг: ходит петух у поленницы, ржавая бочка для воды, сарайка с кроликами. «Значит, журналисты, — донеслось из-под усов, — тогда ладно. Я не пограничник, я — Михаил, вы на моей территории».
       Он ведет нас в какой-то домик, вросший в землю, усаживает за самодельный стол, раскладывает карту. Внимательно рассматриваем оконца, подвал с топчанами и понимаем, что сидим в настоящем блиндаже у самой границы с Эстонией.
       — Еще с войны. Здесь был укрепрайон, — пояснил хозяин.
       Топографический треугольник — старый форпост российской земли. Внутри Чудское озеро. За монастырскими стенами народ укрывался от шведов и литовцев. От преследований за веру.
       Когда-то в эти места сбежали якобы от «семейных разборок» ливонские женщины. («Верните жен», — обращались мужья. Наши как-то хитро промолчали.) Отсюда пришли княжить Рюрики, с ними началась русская монархия, правда, мистически (или диалектически?) рядом, в Пскове, и закончилась отречением Николая.
       Только в этом веке здесь граница менялась три раза. «Живы люди, которые помнят две предыдущие полосы», — заметил Михаил.
       В блиндаже потеплело. Когда появились НЗ и консервы, мы уже рассуждали о разрушенных связях народов, стран, «Старого Таллина» и «Кристалла».
       Михаил знает о границе все. И как через нее идет в Европу сырье, а оттуда в Москву и Питер — обработанный наркотик. Перевозчиков ловят, недавно на КПП вскрыли обшивку контейнера и обнаружили двойное дно с пакетиками. Переходили через столбы и дорогие импортные «стволы» на наши самые громкие заказные убийства.
       На обед, перешедший в ужин, у нас макароны по-флотски и самогонка. В Пскове ее пьют все, чище водки.
       — Я вот как-то на границе с Афганом прополз к своему вертолету под колючей проволокой, — затравил байку хозяин. — У борта часовой-таджик. «Пусти, говорю, экипажу не хватает топлива». — «Не положено». — «Да там два баллона спирта, спецпаек. Баллоны — наши, паек — твой». В общем, задание выполнил, но командир утром перед боевым вылетом не прошел контроль.
       И вот только теперь, когда в дешевом дыму «Беломора», пробиваясь сквозь густой перегар-свежак, мы панибратски похлопывали друг друга по плечам, а макароны уже вмазались в наши бороды, снизошло просветление. Это же тот самый летчик — майор Пустобаев. Вернее, бывший майор, уволенный из армии «за разглашение военной тайны». Человек, помешавший знаменитым «картофельным учениям» в далеком 90-м году. Тогда он помог остановить путч, который все же случился через год.
       Кто помнит об этих «маневрах» сейчас?
       Майор сопровождал два батальона псковских десантников в Москву. Будто бы на полевые работы. Он обратил внимание, что десантникам зачем-то выдали по четыре боекомплекта. Даже в Афгане давали по два. Майор сообразил, что спецназ так «упаковали» не на картошку. И свои опасения высказал в прессе.
       Его показал «Взгляд», в «Комсомолке» появилась заметка «Нам пишут из армии». Майор сорвал «маневры»...
       Маршал Язов вызвал Михаила и сказал, что тот заблуждается, десантников везли в Москву на плановые учения в свете новой доктрины. Интересно, спросил майор, где же расположен по этой доктрине потенциальный враг — в Химках или Мытищах?
       
       Мы перестали звать его Мишей, теперь он для нас — майор. В такой армии, где заправляют грачевы, рассуждать об офицерской чести нелепо. Но нашего майора судили именно офицерским «судом чести». Ему не до рассказов о том, как «рихтовали» политруки и стыдили боевыми наградами, которых нет у них. А друзья с Афгана, однополчане, промолчали. До сих пор сводит скулы.
       От боевых наград у майора остались только дырочки на кителе. Он сам их сдал. Потому что есть неписаные законы чести. Той самой — офицерской.
       А батальоны, которые он не хотел вести на Москву, через три месяца оказались в Вильнюсе у телебашни.
       Интересно, майор ведь мог подняться на новой волне, когда путч провалился и он оказался в числе победителей. Работал же в Думе, ходил в костюме, с кейсом. Когда ему предлагали вернуться служить сразу полковником (!), маршал Язов уже сидел в тюрьме. Мог бы отыграться на тех самых политруках...
       — Да смысла не было, — несуетливо объясняет он. — Походил я по этой Думе, а там те же «политруки». Ну собрали мы документы по Вильнюсу, по путчу, и никому они оказались не нужны. Никто за преступления не ответил и не ответит. Когда это понял, галстук стал давить...
       — Слушай, майор! — спросили мы его, поминая погибших в Чечне. — А кто-нибудь погиб из тех, кого ты не довез тогда до Москвы?
       — Не знаю. У меня теперь другая жизнь.
       
       Конечно, топлива нам не хватило, русские люди все же.
       — Ну, в Эстонию мы не пойдем, — сказал майор, — там водка дорогая.
       Что нам лишних два километра до ближайшего соседа. Самогонку варят почти все. Заодно майор обещал показать нам занимательный народ — сету. Это остатки одного из угрофинских племен, православных, или, как их еще называют, «диких» эстонцев. Страдальцы за веру с грустной судьбой. После двадцатого года они оказались в Эстонии, после сорок пятого — в Союзе, пережили депортацию. Естественно, в Сибирь, куда же у нас еще. Очень трудолюбивый народ. Десять тысяч в Эстонии и две тысячи в России.
       Майор их полюбил — он сам такой же дикий, как они. Для него даже Псков что-то вроде столицы, там ему не хватает простора. А здесь, среди сосен и холодных озер, ему дышится. Взял два гектара земли, заложил дом рядом с тем блиндажом и баньку поблизости. «Моя Гиперборея», — говорит он, раскидывая широко руки и уставясь в небо. И сам себе, наверно, кажется титаном. А местные жители для него вроде вверенного личного состава.
       Еще работая в Думе помощником депутата, он пытался создать в Пскове хотя бы музей сету, выпустить учебник умирающего языка, который понимал автор «Калевалы», но уже не разбирают современные сету. Идея майора «зависла»: местные чиновники не знали, как поделить выделенные для сету деньги.
       
       — Тере хуммогуйст, — приветствовал майор бородатого мужчину, стоявшего на крыльце крепко сколоченного дома.
       — Сету строят лучше военных, — рассказывал Михаил, пока хозяин дома ходил в закрома на предмет самогонки, — они планируют дворы так, чтобы можно было скрыться. Для этого создают потайные ходы из какой-нибудь комнатки в амбар, где на всякий случай припрятано ружьишко.
       Бородач появился на крыльце. Оказалось, вырос в Сибири.
       Нас насторожило, что он не звал нас в дом попробовать настойку. Сам же и предложил, а в дом не зовет. «Ждет хозяйку, — шепнул майор. — У них матриархат, всем управляет женщина. Как-то встретил соседа на телеге. Лошадь запнулась, сползла с дороги. Давай, говорю, помогу поправить. Зачем? — отвечает. — Жена везет, пусть и правит».
       Вернулась хозяйка. Как все сету, худа, сосредоточенно грустна и деловита. Ходила в церковь молиться, на кладбище встретила подружек из-за границы. «Пришли за пенсией, — пояснила, — когда выдают без задержек, мы им кричим».
       — Через границу?..
       Между прочим рассказывает: дома, на полосе, в основном живут старики, чьи дети — в домах напротив, за столбами пограничников. Сейчас по обе стороны полосы узнали, что Эстония готовится ввести новый, более жесткий режим виз для всех, в том числе и для сету. А это значит, бабке, чтобы пройти километр тропинкой, нужно будет поехать в Псков за визой, затем в Тарту, а уж оттуда — к внуку.
       
       Мы покинули дом и шли по тропинке под кронами сосен.
       — Сету — крестьяне, они прижаты к земле, — рассуждает майор. — Они всего боятся: а вдруг в Москве или Таллинне решат еще провести полосу и потом скажут — эта земля не ваша. Эта граница только для нас бесспорная. Соседи же имеют свои виды.
       Ну да, здесь, в Печорах, есть своя государственно-национальная проблематика. Эстонцы, конечно, не столь горячи, как кавказцы, чуть что — пойдут по домам и носу не покажут. Для них что главное? Порят-ток и т-точки над i-i. Короче, то, что для русского — смерть. Порядок, допустим, — это паспорт. А местные призывники, чтобы не оказаться в Чечне, спешат получить эстонский паспорт. Они не против службы — против войны. Мы представили: вот Эстония в НАТО (а рано или поздно она там будет), значит, в Печорах будут жить солдаты «вероятного противника»? И где тогда оказывается наш майор из приграничной полосы? Опять на передовой.
       Судьба такая. Просто он совершил ошибку в молодости, не в то училище пошел. Был бы погранцом или таможенником, как Верещагин Павел Артемьич. Держава-то его тоже отодвигает от себя, а ему за нее обидно. Короче говоря, работать форпостом ему на роду написано.
       Он вывел нас из полосы. В чистом поле стоят расхристанные створы ворот. Махнул рукой: «Это застава». Никого — ни машин, ни людей. А где проволока, пограничные столбы?
       — Зачем вам столбы, от них все войны начинаются.
       — Так вроде граница.
       — А вы считайте так: где я, там и граница.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera