Сюжеты

ПЛОХАЯ ЛИТЕРАТУРА — ФОРМА ПРЕДАТЕЛЬСТВА

Этот материал вышел в № 48 от 10 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Годовщины и юбилеи — опасная вещь для всякого издания. Это с очевидностью подтвердили прошлогодние пушкинские торжества. Тем приятнее убедиться, что юбилеи Иосифа Бродского и Александра Твардовского майские и июньские литературные журналы...


       
       Годовщины и юбилеи — опасная вещь для всякого издания. Это с очевидностью подтвердили прошлогодние пушкинские торжества. Тем приятнее убедиться, что юбилеи Иосифа Бродского и Александра Твардовского майские и июньские литературные журналы отметили на редкость интересно...
       
       В «Дружбе народов» (№ 6) печатаются фронтовые записи Твардовского 1944–1945 годов, в «Знамени» (№ 6) — рабочие тетради поэта «оттепельных» лет (обе публикации подготовлены и снабжены примечаниями В. А. Твардовской и О. А. Твардовской). На фоне нынешних сетований, что наш гимн мы не можем петь, поразительно звучит вся трагикомическая история участия Твардовского в коллективном создании нового текста советского гимна — мероприятии, которое поэт назвал «безнадежными многолетними усилиями всемером петуха зарезать».
       В «Новом мире» (№ 6) столкнулись, да так, что искры полетели, впервые напечатанный в полном виде отрывок «Богатырь» из книги «Угодило зернышко промеж двух жерновов» Александра Солженицына и «Этюд о Твардовском» Юрия Кублановского. Для Солженицына Твардовский был богатырем именно потому, что противостоял модернизму, постмодернизму, авангардизму, интеллектуализму и был верен простоте. Юрий Кублановский вынужден упрекнуть поэта ровно в том же самом, за что Солженицын его превозносит: «...простоватая, прямая, местами нравоучительная поэзия Твардовского кажется архаичной. Сам Твардовский скупо знал и туго понимал самых интересных поэтов этого века, вряд ли, кажется, задумывался над тайной — с двойным и тройным дном — лирической речи, о возможностях преображения словесного материала, лобово решая в поэзии смысловые задачи».
       Полемику с Солженицыным по поводу его эссе «Иосиф Бродский — избранные стихи» уважительно, но бескомпромиссно ведет Лев Лосев в «Звезде» (№ 5 — «Солженицын и Бродский как соседи»), отмечая парадоксальные противоположности: «Стремящийся быть прочитанным массами, Солженицын создает литературный язык, по степени искусственности сравнимый с языком футуристов. Бродский, представляющий себе читателя разве что как alter ego, пишет, исходя из просторечия современников. Сугубый затворник Солженицын, если редко-редко и встретится с людьми, то лишь в тщательно спланированных, почти ритуальных обстоятельствах, но осуждает за гордыню одиночества, крайний индивидуализм спонтанно общительного, всю жизнь окруженного приятелями, учениками, подружками, всегда с ухом на телефонной трубке Бродского».
       Здесь же под названием «Писатель — одинокий путешественник...» опубликовано письмо Бродского в «Нью-Йорк таймс», трагическое кредо поэта, утверждавшего, что «для писателя существует только один вид патриотизма — по отношению к языку. Плохая литература является формой предательства».
       После такого утверждения как-то боязно говорить о том, что в прозе июньских журналов не понравилось. Однако...
       Роман Ильи Фаликова «Ливерпуль» («Дружба народов») и повесть Евгения Чижова «Темное прошлое человека будущего» («Октябрь») показались мне очень похожими: неприкаянные герои, не нашедшие себя ни в нынешней жизни, ни в прошлой, экскурсы в историю семьи — в романе воссоздающие реальный опыт тоже неприкаянного отца героя, в повести, как выясняется, нафантазированные; тоска по какой-то «иной жизни»...
       В произведении неясного жанра «Щина» (что-то вроде отдаленного подражания ницшевскому «Заратустре») Юрий Буйда объявил «цирком лилипутов» всю современную отечественную словесность, подставившись своей «Щиной» под то же самое определение.
       Яркое и жутковатое впечатление оставляет роман Анатолия Азольского «Монахи» («Новый мир»), приготовивший читателю много ловушек, обманок и загадок, взаимоотразивший «шпионские» страсти советских лет, освобождающую от личной моральной ответственности коммунистическую мечту и средневековое помешательство крестовых походов.
       В «Новом мире» сурово расправляется с современным искусством слова религиозный филолог Татьяна Касаткина. В статье «Литература после конца времен» она утверждает, что секуляризованная литература — постмодернизм в особенности — опустошила текст, истощила реальность, убила в читателе деятельное сострадание, зато приучила его к греху пустословия и «полной неверифицируемости, ласково называемой плюрализмом». Вывод из всех этих обвинений сделан неожиданно плюралистический: «Тем, что я говорю, я вовсе не хотела бы «отменить» (тем более «запретить») секуляризованное искусство». А почему, собственно? Главная мысль статьи категорична: это самое искусство, а особенно современное, не просто опасно, а убийственно. «Запретить» — логичный, напрашивающийся и в тех рамках, в каких рассуждает автор, честный вывод. Вот так бы прямо и говорила.
       Татьяна Касаткина даже Достоевского уличила и обвинила в том, что его роман «Идиот», «традиционно почитаемый как гимн состраданию», разрушает оное, а сам князь Мышкин «предпочитает иметь дело не с людьми, а с их отображением в искусстве». Правда, другой религиозный литературовед, Карен Степанян, полагает, напротив, что Достоевский «подводит читателя к порогу церкви», а это «высшая оценка творчества любого художника» («Знамя»). Утешает, конечно, что религиозные филологи пока что между собой договориться не могут. А то ведь договорятся, перестанут делать реверансы в сторону свободы и плюрализма и начнут требовать духовной цензуры.
       Традиционно сильная очеркистика «Дружбы народов» представлена прекрасной работой В. Кардина «Польские сюжеты» и филологическим детективом Николая Прожогина «Для берегов отчизны дальной...»: В поисках Амалии Ризнич». В «Новом мире» советую не пропустить записки Мариэтты Чудаковой «Людская молвь и конский топ», в «Октябре» — записи Натальи Ильиной 1967—1993 годов. И, конечно, пронзительное письмо Светланы Алексиевич в «Знамени» — «Человек больше войны»: «Если писать и читать сегодня о войне, то я хотела бы написать и прочитать о человеке, который счастлив, что не смог убивать. Прицелился в оптический прицел — и не выстрелил... Поймал мишень — и остановился...»
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera