Сюжеты

НОЛЬ ЧАСОВ

Этот материал вышел в № 49 от 13 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Живет и работает Веллер в Таллинне. Он, однако ж, не прибалтийский, а балтийский русский писатель. Шум моря, флота, порта, выправка и азарт свойственны его романам, вольноопределяющимся в перевернутом нынешнем мире. Новая книга «Ноль...


       Живет и работает Веллер в Таллинне. Он, однако ж, не прибалтийский, а балтийский русский писатель. Шум моря, флота, порта, выправка и азарт свойственны его романам, вольноопределяющимся в перевернутом нынешнем мире. Новая книга «Ноль часов» — самая флотская, самая «питерская» и, кажется, лучшая у Веллера. Сюжет прост и восходит к старому анекдоту: крейсер «Аврора», авангард трудящихся, снимается с якоря и идет к Кремлю. Действие происходит году этак в 1999-м...
       Интеллигентный каперанг Ольховский, командир корабля-музея, озверев от нищеты и общефлотского унижения, решает сделать «Аврору» полноценным боевым кораблем. «Добро» на судоремонт необходимо испросить у кураторов СПб. То есть мафии... Методы сбора средств см. ниже. Далее будут и закупка неучтенных боеприпасов, и экспроприации, и матросский ревком. И злой, точный, насмешливый сон о нынешней жизни.
       В принципе книга уже вышла в свет (Харьков: Фолио, 2000 г.). Но, говорят, первый тираж разослан по местам боевой славы «Авроры»-1999. Пока роман, подобно крейсеру, близится к Москве — публикуем два отрывка. Сегодня — первый.
       Отдел культуры
       
НОЛЬ ЧАСОВ
 
       Поскольку бандиты давно стали восприниматься такой же естественной составляющей нашей жизни, как дождливая погода, старость или банковская система, то известие Ольховского не смутило. Вряд ли договориться с бандитами труднее, чем с начальством. Все мы люди. И встреча с ними наверняка не столь опасна, как, скажем, в бою с предполагаемым противником, а ведь к такой встрече военного готовят с первого дня службы.
       Первый шаг оказался легок и прост сверх ожидания: непосредственно у метро он купил с лотка удивительную по откровенности книгу «Бандитский Петербург». Доступность подобного справочника поразила моряка: тираж был указан массовый. Напрашивалась мысль, что бандиты столь же нуждаются в рекламе, сколько потенциальные покупатели — в сведениях о них. Происходила явная легализация профессии не только в общественном сознании, но и на товарном рынке.
       Полистав справочник и почерпнув массу полезной и увлекательной информации, Ольховский поехал в гостиницу «Пулковская». Книга утверждала, что петербургские бандиты предпочитают проводить время в ресторане именно этой гостиницы. Очевидно, там у них гнездо.
       Прибыв, он уверился, что автор ценного пособия журналист Константинов — не сочинитель, но документалист. Неширокий проезд, затененный тополями, был плотно заставлен машинами, среди которых преобладали две характерные марки: «БМВ» цвета «мокрый асфальт» и джипы «Гранд Чероки», глубокая зелень которых отливала той самой искомой бронзой. Здесь же скособоченно приткнулась, въехав двумя колесами на нижнюю ступень входа, «Альфа-Ромео», раскрашенная в жовто-блакитную канарейку, при ней казенно стоял милицейский майор и с вялостью зудел в матюгальник:
       — Господа бандиты. Освободите, пожалуйста, проезд для транспорта.
       После повторного призыва из стеклянных дверей появился браток, продолжительно и пусто посмотрел с крыльца вниз и скрылся. Выждав, власть возобновила серенаду.
       Через приличествующее время спустились двое ребят в свободных черных брюках и великоватых пиджаках.
       — Ну что ты тоже — «бандиты», — с неодобрением заметил майору один; и они перепарковали свои джипы прямо на газон, освободив центр асфальтовой дорожки.
       Ну-ну, сказал себе Ольховский и поднялся по ступеням.
       В холле внимательно скучала секьюрити, в своей явно дорогой униформе при галстуках выглядящая так приятно, как может быть приятен уголовник, готовый дружески взять тебя под свою защиту.
       — Здесь мероприятие, — без выражения сказал орел белоголовый с плечами шестьдесят четвертого размера; у него были очень крупные и по-мужски красивые татуированные руки. — Зал зарезервирован.
       — Знаю, — сказал Ольховский. — Мне надо решить вопрос.
       — Какой вопрос? Мы никаких вопросов не решаем.
       — Ребята, — сказал Ольховский. — Господа, товарищи, братки, пацаны, охрана. Выберите сами любое обращение. Я с «Авроры». У меня очень мелкий вопрос насчет двух тонн бронзы.
       Ребята немного улыбнулись свысока.
       — Мужчина, я не понимаю, о чем вы говорите, — отчужденно ответил оплывший крепышок с мятыми свиными ушками борца-классика.
       Ни один из троицы не сдвинулся с места, но невидимая преграда поперек вестибюля была явственней дубового прилавка.
       Ольховский прибавил оборотов и положил руля прямо по фарватеру.
       — Вот тут написано, — вытащил он из кармана книжку, — что цветмет контролируют тамбовские. Мне нужен кто-нибудь из руководства группировки.
       Если столь неслыханная наивность и несуразная прямота фраера в погонах и развлекли охрану, то видом она этого никак не выказала.
       — С такими вопросами — к автору книги, — посоветовал борец.
       Ольховский покраснел от унижения. Он быстро шагнул к стене, впаялся в кресло и кинул ногу на ногу.
       — Я командир крейсера «Аврора» капитан первого ранга Ольховский, — лязгнув челюстью, доложил он так, как докладывают зарвавшимся адъютантам перед начальственной дверью. — И речь о моих винтах! Винтах крейсера, — уточнил он, делая поправку на сухопутную тупость и готовый к ярости при возможном гоготанье. — И вопрос отлагательства не терпит. Не доложите кому надо — выйду на встречу иначе, но тогда ответственность будет на вас.
       Подобно всем подчиненным, бандиты тоже не хотят брать на себя ответственность перед начальством.
       После минутной отлучки боец проводил его ко входу в зал (мгновенно обыскав легкими касаниями) и кивнул в глубину:
       — Второй столик, у стены.
       За бутылкой «Абсолюта» и салатницей с миногами сидели двое очень приличного вида мужчин под сорок. Носатый был поджар и подтянут, как стайер, хлопковая синяя курточка свободно висела на нем. Второй был мордаст, густоволос и напоминал певца Расторгуева, этот был в темно-оливковом двубортном костюме и табачном галстуке в тон.
       — Присаживайтесь, — пригласил носатый и по-хорошему улыбнулся. — Расскажите, что у вас. Только представьтесь, пожалуйста.
       Он мельком взглянул в удостоверение Ольховского и кивнул соседу.
       — Господа, — сказал Ольховский. — Я знаю, что вы серьезные люди. Дело такое. Городу и флоту нужно ваше понимание.
       Носатый стайер улыбнулся еще раз, и его лицо собралось в тонкие морщинки, став веселым и умным. Он сделался похож на спортивного такого доктора физико-математических наук, и Ольховский бы немало удивился, узнав, что он и писал докторскую, когда новая эпоха запела новые песни и призвала его к новым подвигам.
       — Рюмку выпьете? — спросил мордастый, и Ольховский оценил аптечную дозировку интонаций: можно было с равной легкостью согласиться или отказаться, это был акт вежливости, который ничего не менял в отношениях, ничего не приближая, как отказ выпить ничего бы не отдалил.
       — Спасибо, — отвечал он в утвердительном смысле.
       Чоканье не производилось.
       Ольховский закусил не раньше, чем было предложено, и кратко изложил суть.
       — Кто конкретно вам мог бы помочь?
       — Адмиралтейский завод.
       Миг совещания его собеседников был незаметен, если был вообще.
       — Ну это такая мелочь, — прокомментировал мордастый, и в голосе его Ольховский попытался уловить не то сочувствие, не то укоризну.
       — Делайте спокойно ваш ремонт, — сказал математик.
       От второй рюмки Ольховский отказался, показывая, что ценит чужое время и правильно понимает гостеприимность жеста. Он поблагодарил и коротко попрощался.
       — Желаю успеха, — проводил его фразой математик.
       Мордастый уже смотрел мимо.
       Не взглянула на него и секьюрити.
       Он неторопливо и деловито двинулся в сторону автобусной остановки, всем видом показывая и даже играя перед самим собой, что идет пешком не потому, что у него нет машины вроде оставшихся за спиной у гостиницы, а потому, что неограничен в любых своих дейстиях и предпочитает прогуливаться пешком.
       Отойдя на хорошее расстояние, он сказал:
       — Ну твою же мать!.. — покрутил головой и сплюнул.
       
       В дверь вежливо постучали.
       — Кто еще? — заорал Ольховский.
       И вошли именно те, кем он только что интересовался: люди и деньги. Первые были представлены старпомом и старшиной второй статьи Бубновым, и хотя невысокий старпом пихал его рукой в загривок чуть даже снизу, впечатление от композиции возникало, как если бы кошка тащила в зубах за шиворот поджавшего лапки котенка. Деньги же содержались в фанерном ящике с надписью «На реставрацию музея крейсера «Аврора», каковой ящик был извлечен из пакета, загадочно улыбающегося лицом Моны Лизы и сердечно извиняющегося «Sorry, Leonardo».
       — Сори, понимаешь?! — спросил Колчак, вытряхивая на стол веер бумажек и ручей рублевых монет.
       Вид денег был в принципе приятен, но их мелкость выглядела оскорбительной. Ольховский потребовал объяснений.
       — Еду мимо метро, — задыхался от негодования Колчак. — Смотрю — кто! Стоит! Этот сучонок сшибал деньги у метро! Можете почитать, под каким соусом! А от самого разит! Нет, это ж надо додуматься!..
       — Товарищ командир, разрешите обратиться! — отчаянно воззвал Шурка, проклиная свое невезение: он действительно врезал в разливе двести под бутерброд, давно сделав наблюдение, что под выпивкой время летит быстрее и тем самым процесс заработка субъективно ускоряется.
       — Не команда революционного крейсера, а жулье-с! Побирухи!
       — Боже! — обратился Ольховский, стремясь излить в одной фразе все, чем мучила его окружающая действительность: — Когда матросы столичного гарнизона начинают просить милостыню на панели, державу уже ничто не спасет!
       — Спас-сет! — пообещал Колчак.
       — Спасет! — стремительно возразил Шурка. — Это не милостыня!
       — Лепта, подаяние, улов, хабар! — выстрелил очередь синонимов Колчак.
       — Это сбор средств! — объявил Шурка, поддавая вибрирующих модуляций, по смыслу соответствующих разрыванию тельняшки на груди. — Как бывало — подписка населения на новый истребитель! или броненосец!
       — О, где бы взять приличного истребителя на вас на всех!..
       Но по дороге от метро Шурка успел продумать линию защиты. От страха выдумка дозрела до правды.
       — Это же для «Авроры»! За кого вы меня принимаете! Нам же нужны деньги! ремонтные работы! хозспособом! ударники для пушек!
       — Дисбат!!!
       — Ударники для орудий! где взять! а еще снаряды! элеваторы!
       — Ударник коммунистического труда! В зад и в глотку! В дисбат!!! Какие еще на хрен ударники?! попрошайка, хам... мошенник!
       Шурка прибег к бессмертной системе Станиславского: умер от оскорбления.
       — Расстреливайте, — сказал он. — Я пошел для корабля на это, что, не унижение?.. И вы после этого...
       — Одну минуту, — подал голос забытый на диванчике Мознаим. — Ты хочешь сказать, что ударник бакового орудия — твоя работа, что ли?
       — А чья еще?
       
       Произошло молчание.
       Ольховский осознавал столь простое объяснение чуда, беспокоившего его, но и вдохновлявшего, и не мог так сразу смириться. Мознаим соображал, не воспользоваться ли подходящей обстановкой к своей пользе и раскрыть происхождение мазута, но решил пока воздержаться. Колчак же детально вообразил последующие действия реставратора, учитывая его реплику о снарядах, и пожелтел. По направлению и углу возвышения ствола бакового орудия снаряду полагалось вмазать куда-нибудь по Московскому вокзалу и площади Восстания — и символика тут ни при чем, голая баллистика.
       — Почему не доложил? — трибунальским голосом просвистел он. — Почему самодеятельность?..
       — Стеснялся... — бессмысленно ляпнул Шурка.
       — Чего стеснялся?!
       — Хотел проверить...
       — Что?! Что проверить, кретин?!
       — Думал, сюрприз...
       Ольховский истерически рассмеялся.
       — О, Господи, — вытер он слезы. — Списать тебя, что ли...
       — Товарищ капитан первого ранга! Не надо!
       — А пил зачем, болван? Братался с народом?
       — Для храбрости... от стыда... — с исключительной искренностью сказал Шурка.
       — До принятия окончательного решения — под арест. Скажи дежурному, чтобы запер тебя в носовом артпогребе. Нет! Лучше в кормовом... от греха подальше.
       Денег на столе оказалось сто шестьдесят два рубля семьдесят копеек, две финские марки, одна немецкая, один английский фунт и один монгольский тугрик, который можно было не считать.
       — Подписка на броненосец, говорите... — прищурился Ольховский. — Будем считать, что здесь десять долларов. Один человек, тридцать дней — это триста долларов в месяц. Ничего, да?
       — Ни хрена себе, — сказал Мознаим.
       — Умножить на двадцать человек — это шесть тысяч баксов в месяц?
       — Не может быть!.. — сказал Мознаим.
       — Да вы тут помешались на арифметике, — сказал Колчак.
       — Спокойно, — сказал Ольховский и опустил артистически растопыренные пальцы на стол, как на клавиатуру. — Значит, так. Виталик, вот тебе стольник, сбегай возьми бутылку и закусить. По дороге боцмана отправить ко мне!
       Преступление и наказание сочетались в традиционной русской пропорции. Изобретатель и инициатор сидел под арестом, радуясь, что легко отделался, а намеревающиеся использовать его открытие гонители пили в комфорте на его деньги и обсуждали, как развить полезное начинание.
       Боцман получил приказ обеспечить к утру изготовление двадцати ящиков по данному образцу.
       — На борту остаются кок, вахтенный у трапа и вестовой, — резюмировал Ольховский. — Остальных матросов — в город! Это сколько — семнадцать? И пару мичманов.
       Ящики решили снабдить замками, а матросам при них — запретить пить под страхом повешения на реях.
       — Товарищи офицеры, за успех!
       Колчак съездил в книжный и купил план города.
       — Отмечай: у Дома книги, у Эрмитажа, Московский вокзал, Витебский, Финляндский, Балтийский, у Гостиного, метро «Парк Победы», Техноложка, так — Кузнечный рынок, Сенной...
       Городской пейзаж украсился и обогатился свежим оттенком нарядной военно-морской ноты, органично растворившейся в движении толп. Матросы были в отутюженном параде и снабжены командировочными предписаниями — претензий не предъявляли ни комендантские патрули, ни милиция, ни бандиты: дело служивое. Что может быть естественнее на сегодняшних улицах, полных беженцев, переселенцев, погорельцев, защитников животных и инвалидов всех войн от Цусимы до Чечни.
       Чтоб служба медом не казалась, им был определен план: пятнадцать баксов за смену. За невыполнением следовал втык и угроза дисциплинарных взысканий. Колчак на своих «Жигулях» объезжал город, контролируя наличие на постах.
       Однако металлическая мелочь на пиво и сигареты вытряхивалась через верхнюю щель за углом или в подъезде.
       Выяснилась характерная вещь — один нищий может содержать двух-трех квалифицированных рабочих.
       
       (Окончание следует)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera