Сюжеты

ТРИ БУКВЫ ДЛЯ ВОЛНЕНИЯ ДУШИ

Этот материал вышел в № 51 от 20 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Заявления человечества о несовершенстве жизни пишут на стенах, вырезают на столах и орут в микрофоны Есть час один, когда любой армянин может исполнить любое свое желание. На словах. Микрофон выставлен на Оперной площади, камера...


Заявления человечества о несовершенстве жизни пишут на стенах, вырезают на столах и орут в микрофоны
       

 
       Есть час один, когда любой армянин может исполнить любое свое желание. На словах.
       Микрофон выставлен на Оперной площади, камера установлена стационарно, а сама передача телеканала «Ар» так и называется — «Площадь». Подходи к микрофону и выскажи вслух все, что хочешь, ни в чем себе не отказывая.
       Зевак не счесть. Толпятся рядом, подсказывают: «Эй, не робей, кто они такие, что ты их боишься? На себя посмотри: руки целы, ноги здоровы, дунешь — они лягут».
       По субботам с 12 до 14 часов в любую погоду. В прошлую субботу я отправился туда. Не жаловаться — других послушать.
       — Я обращаюсь к тебе, господин Кочарян! — торжественно начал пенсионер, во всяком случае, по виду: в каком-то музейном, никогда мною не виданном чесучовом кителе и парусиновых башмаках на пласткоже. — Уезжай, откуда приехал! Ты нам не нужен! Если не можешь хлебом прокормить свой народ, какой же ты тогда руководитель!
       Высказался. Отошел от микрофона, достал белый носовой платок и разом накрыл лицо, промокая пот.
       Оператор скучающе огляделся, сплюнул в сторону и жестом пригласил мужчину лет сорока занять место ушедшего оратора. Тот поправил галстук, вернее, влажной ладонью пригладил его и, приняв ровную солидную осанку, произнес:
       — Я поэт Месроп Нерсисян, хотя не издал ни одной книжки. Это стоит денег, а где мне их взять? Мои друзья говорят, что я талантлив, но я это знаю и без них. Вот послушайте — про любовь: «Ты сердца моего канава, как форель в Севане».
       Дальнейший подстрочник сделать трудно, тем более что стихи того недостойны.
       Солнце стояло в зените и пекло нещадно. Народ не расходился.
       — Не бойся меня, я не агент КГБ. На свои кровные издал 250 экземпляров книги о Панармянских играх и почти все раздал победителям. Если кто пожелает из зарубежных братьев, я ему тоже подарю.
       А при чем тут КГБ? Не понял.
       К нему подходит пожилая женщина:
       — Мои дети голодают, нищенствуют. Правдолюбец, скажи об этом.
       — Сама скажи, — огрызнулся «не агент КГБ», — своим ртом скажи.
       — Я не люблю публичности, — надула губы женщина.
       Старик с бородкой сказал про дыру в бюджете, потом ни с того ни с сего заговорил о продажных армянках, торгующих телом в Дубае:
       — Это ты, негодяй Левон Тер-Петросян, довел до ручки армянский народ. Ты и твоя шайка-лейка. Ты хуже турка, ты устроил белый геноцид нации. Чего спрятался? Высунься, высунься, а не высунешься — вытащим из теплой берлоги и повесим на главной площади...
       Режиссер замахал руками, и старик смолк. Перебрал малость. Ну да случается.
       — Пожалуйста, дослушайте до конца, — медленно и тихо начала молоденькая девушка в очках. — Не бойтесь ничего, врут те, кто пугает нас общенациональным некрологом. Армения никогда не погибнет, ибо мы — избранная нация. Где Рим, где Спарта, где Византия? Где этруски? Где лакедемоняне? Где каппадокийцы? Где вавилоняне? А Армения и армяне есть и будут. Мы Крассу горло залили расплавленным золотом, от нас драпал Лукулл, нас зауважал Помпей. А вы говорите — пора писать некролог на страну. Пожалуйста, не верьте им, — почти шепотом завершила она, — они нехорошие люди.
       Еще один старик, тучный и неопрятный, дождался своей очереди к микрофону. Достал книгу, раскрыл ее на закладке и почти нараспев начал с того, на чем кончил чтение в прошлую субботу. Он читал Библию.
       
       Из десятков, сотен, тысяч ртов, жующих, чавкающих, жрущих, хрустящих, закусывающих, глотающих, лишь единицы произносят мудрое слово. Так же, как из десятков, сотен, тысяч глоток поющих лишь единицы издают мелодичные звуки. В нас, порой нами не замечаемые, бродят недодуманные мысли, недосказанные обиды, подавленные досады и недоумение, угнетенные страсти и невысказанные желания. Бродят, обрастая новым слоем свежих эмоций и каких-то маленьких прозрений... Бродят, закипают и выливаются потоком высокого полдневного сознания. Первичная туманность рассеивается в сумерках жизни. Утро вечера мудренее — это не про утро и вечер жизни, это про утро свежего кавалера после веселого вечернего сюжета.
       Вот здоровенный верзила с бумагами, свернутыми в трубочку, решительно шагнул к микрофону.
       — Вот, — раскрыл он свиток, — вот документы на квартиру. А меня милиция выгоняет из дому.
       Оператор делает знаки, показывая, что надо как следует развернуть бумаги, чтобы зритель смог прочитать хотя бы первую строчку.
       — Вот, — упрямо повторяет здоровяк, — все документы в порядке, а семью гонят из дому. Из Зовуни мы, — добавляет, — из Зовуни, господин министр обороны, я воевал на карабахском фронте добровольцем, по отвесной скале взбирался, Шушу отбили у врага...
       Очередь заволновалась. То ли стало невтерпеж, то ли судьба бедняги тронула, то ли упоминание о Шуше возбудило. «Ты!» — палец оператора указал на миловидную женщину средних лет.
       — Когда нас выпроводили из Баку, когда азербайджанцев отсюда погнали в Баку, там говорили: «Уехали золотые руки — приехали золотые зубы». А кому тут нужны беженцы? Беженцы — инженеры, врачи, столяры, музыканты, каменщики, сапожники, учителя... Никому! А еще родина называется! Разве в семье бывают бесправные члены? Стыдно пусть вам будет!
       Упрек был безадресным, а если безадресным — значит, всем или никому.
       О, а это гость, по всему видать, чужедальний. Так и есть — из Франции. Но француз. Да, «но француз», ибо из Франции в Армению чаще всего приезжают армяне. Он произносит какие-то слова благодарности пригласившей стороне, хвалит страну, говорит комплименты. Ладно, до свидания.
       Молодой человек слегка навеселе объявил автора и название сочинения:
       — Аветик Исаакян. «Абул ала Маари». Отрывок. — И вскинул руки к небу:
       — Ах! Женщина — что? Кровожадный паук, коварный и лживый,
       тщеславье без дна,
       что любит лишь хлеб твой!
       И, яд в поцелуй вливая, другому
       она продана!
       На ветхой ладье лучше в море плыви,
       чем женщине, клятве преступной, поверь...
       Еще один сердитый. Кричит в микрофон: «Грузины, вам не стыдно грабить армянские поезда с товарами? Грузины, чего без мыла лезете к Турции? Вот Россия вас накажет!»
       Неожиданно срывается с места старик, поучавший Библией:
       — Не судите да не судимы будете!
       Телевизионщики активно задвигались, похоже, перепалка не по душе. Свобода слова, конечно, но зачем позориться? И будто специально к моменту, стеснительно, бочком к микрофону подошел симпатичный парень с букетом цветов. «Можно?» — спросил он. «Можно», — глазами ответил оператор, и парень, помявшись, неожиданно выпалил:
       — Асмик, ты почему не открыла дверь? Я пришел к тебе с цветами, а ты не откликнулась. Знаю, ты подглядывала в глазок и не отворила, наказывая меня. Не надо, Асмик, я люблю тебя.
       Густо-густо покраснел и поспешил к выходу.
       Передача продолжалась. Жаловались на задержку с выплатой пенсий, хвалили главу общины, пели песни собственного сочинения, проклинали президентов — и бывшего, и нынешнего. Гневались, причитали, рассказывали анекдоты, благословляли, просили помощи... АРМЕНИЯ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ БОРОЛАСЬ СО СВОИМИ ДУРАКАМИ — БОРЬБА, СУДЯ ПО ТЕЛЕПЕРЕДАЧЕ, В САМОМ РАЗГАРЕ.
       Иной оратор полностью и абсолютно соответствовал и теме, и стилистике разговора. Попадались и странные сочетания произносящего с произносимым. Как если бы циник читал вслух пушкинское «Я вас любил...» или ростовский душегуб Чикатило пересказывал жалостливые рассказы Рабиндраната Тагора.
       Впрочем, завидую тем, у кого постоянный аппетит на обиды: глотают и глотают. Протест их — в молчании.
       Не таков ли и Диоген, выкативший бочку на коринфскую дорогу? Ни гласа, ни воздыхания. Попросил однажды Александра Македонского не заслонять солнце, да и только.
       Ничего, что по-мелкому сетуем на судьбу, рыдаем прилюдно, ворчим, бурчим, пришептываем наговоры. Скорбеть не следует — не всякий армянин есть Арам Хачатурян или Мартирос Сарьян. Извините.
       Народы интересны своим прошлым, страны — своим будущим.
       
       Бесцензурная форма самовыражения — свободное словоизлияние в микрофон на площади и роспись стен, заборов, лифтов, прочих закрытых и открытых помещений и пространств. В банной пристройке к Гарнийскому эллинистическому храму I века на полу сохранилась надпись: «Работали, ничего не получая». Нередко жалобу высекали на камне. Отсюда, очевидно, пошло выражение «Предашь камню — камень треснет», означающее превосходную степень силы примененного слова.
       Смотрите, какое наблюдение сделал Киплинг: «Если мальчишка узнал какое-нибудь новое неприличное слово, он не успокоится до тех пор, пока не напишет его мелом где-нибудь на двери. И это тоже своего рода литература».
       Я видел испоганенные этой литературой лондонские, нью-йоркские стены, исписанные языком инстинктов вагоны парижского метро. На что уж памятник Дон Кихоту в Буэнос-Айресе — и тот не пощадили. Не обошлось без граффити и на туфовой кладки стенах ереванских домов. Совсем недавно молодые энтузиасты, вооружившись соответствующим инструментарием, два выходных соскабливали, смывали с камней монументальные плоды зудящих рук и червивых мыслей. У уважаемого античника встретил запись, что в клозетах библиотеки Британского музея можно увидеть надписи со ссылками на источники. Грамотно. А вот надпись в университетской уборной Рима: «Религия — опиум для народа? Может быть. Но политика для него — героин!» Оттуда же. Где-то в Сибири разбился «Ту-154», столица затребовала черный ящик, «но снять всю матерщину». Осталась пара бессмысленных слов. Когда восстановили мат, катастрофу удалось до подробностей реконструировать.
       Черт-те что, граффити включают в молодежную субкультуру. И вдохновенные строфы в уборной — этакое политическое недержание.
       Вообще-то настенные грехи родом из Древнего мира. Они даже составили раздел античной поэзии.
       Обнял сегодня я здесь девчонку, красавицу с виду.
       Все мне хвалили ее, но оказалось — дерьмо.
       Из помпейских трактирных надписей:
       Мы помочились в постель. Виноваты мы, ладно, хозяин.
       Но почему же ты нам не дал ночного горшка?
       Сочувствие ограде, вертикальному подспорью здания:
       Странно, и как ты, стена, устояла — не рухнула, если
       Столько писак на тебя столько излили тоски?
       А к Берлинской стене отчуждения не подойти было. Тот же эффект, но с обратным знаком — Китайская стена дацзыбао, в сущности, легализованный публичный донос, работа стеной под телефон доверия. Да, это оружие — анонимная надпись, мятежная речь и адресная ругань, угроза в стихах и прозе.
       Еще добавьте: весь фасад норы вашей
       Я вам похабщиной пораспишу всякой,
       Раз девушка моя с моих колен встала...
       Раним несравненный Катулл! Так ведь тема возникает там, где рана. Для разговора с миром, вытеснения из себя того, что не дает покоя.
       
       Крик возвращается эхом в высоких горах.
       — Не скажите, — качает головой руководитель телекомпании «Ар» Меружан Тер-Гуланян. — Обратная связь наличествует и в передаче «Площадь». Министры, сотрудники правоохранительных органов, депутаты парламента отвечали на выступления с площади.
       — Выступления или выпады?
       — И то и другое. Первое перетекает во второе, чтобы затем трансформироваться снова в первое. В вольном слове границы жанров размыты и эмоции часто сменяют друг друга.
       — А это прямое включение?
       — С апреля 98-го реплики и монологи в непричесанном виде шли прямо в эфир. Но однажды оратор грубо прошелся по физическому недостатку тогдашнего президента Тер-Петросяна, и мы прикусили язык. Стихия, она часто злая.
       — К слову, а чем кончилась история с Асмик?
       — Счастливый конец.
       
       Больше всего прозы написано в жанре заявлений. В сущности, все, что мы вопим в микрофоны, бросаем в камеры, провозглашаем с возвышений, изрекаем на стенах, окнах, веселых вагончиках, вырезаем на партах и стволах деревьев, — все это есть как бы одно большое заявление человечества на несовершенство жизни. Исходящий номер ставится на земле, входящий — на небе.
       Не верите? И все же это правда.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera