Сюжеты

БРОД В ОГНЕ

Этот материал вышел в № 52 от 24 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Житие царя с человеческим лицом? Глеб Панфилов, конечно, достоин приза «За вклад в мировой кинематограф»; спора не получится. Он — мастер без всяких «но». И, казалось бы, все очень красиво сошлось: мастер закончил очередной шедевр; шедевр...


Житие царя с человеческим лицом?
       
       Глеб Панфилов, конечно, достоин приза «За вклад в мировой кинематограф»; спора не получится. Он — мастер без всяких «но». И, казалось бы, все очень красиво сошлось: мастер закончил очередной шедевр; шедевр посвящен последнему российскому императору; между Венецианским и Московским фестивалями мастер достойнейшим образом выбрал Родину, где фильм прошел хотя и вне конкурса, но зато на открытии (в Венеции поставили условием право первого показа); тут же, не отходя от кассы, мастеру вручена высокая награда; успех грандиозный, киноконцертный зал «Пушкинский» тонет в слезах. Изумительно. Все — в белом. Это ли не торжество пиара?
       

 
       А где пиар, как правильно заподозрил сообразительный читатель (он же зритель), там и подлейшее «однако». Праздник, впрочем, — дело святое, и уважаемый Глеб Анатольевич его, несомненно, заслужил. Поэтому давайте спишем мое гнусное намерение испортить песню на счет моего же плохого характера и хорошей памяти, помимо воли упорно возвращающей меня к началу мастера. К «Началу».
       Два великих фильма — этот и «В огне брода нет» — слились в один. Панфилов открыл нам гениальную Чурикову. Вдвоем они создали эпос о Народе-Художнике, о богатырском, природном происхождении творчества. Кто еще у нас врывался в киноискусство так мощно и правдиво? Да пожалуй, что и никто.
       Но поэт в России, увы, больше, чем поэт. Национальное проклятие мессианства и «пророчества», сформулированное Пушкиным, два века подряд ставит русского творца перед роковым выбором: поэт или гражданин. Глеб Панфилов не стал исключением.
       На эту дорогу — к Ипатьевскому дому — он свернул давно. На стадии «прошу слова» донесся ощутимый душок публицистики. Потом последовали две горьковские экранизации, где Панфилов уже уверенно разбирался с судьбами России. А десять лет назад, пересмотрев вместе со страной ценности, режиссер приступил к своей житийной фреске «Романовы — венценосная семья».
       Идея картины о царе с человеческим лицом посетила Панфилова в 1988 году. То есть примерно в одно время со съемками фильма «Мать». Довольно интересный случай раздвоения сознания. Книжка явилась, как известно, откликом на кровавые события 1905 года — один из наиболее позорных этапов правления Николая II, в целом довольно бездарного (как, впрочем, и единственный «пролетарский» роман Горького). Когда был искренен режиссер: воодушевляясь сомнительной революционной прозой или совершая паломничество к останкам «венценосной семьи», которые вот-вот объявят мощами?
       Вообще-то соблазнительно навесить «конъюнктуру» — и дело с концом. Но все обстоит, на мой взгляд, гораздо хуже. Мы ведь говорим о большом художнике. А большой художник по своей физиологии не способен на халтуру. Искренность — его рабочее состояние. И если большой художник — настоящий «профи», как Глеб Панфилов, он умеет приводить себя в это состояние. В состояние искренности, без которого работа невозможна.
       Стало быть, думаю я себе, режиссер был искренен и там, и там. Вот это-то и ужасно. На память, согласитесь, приходит реклама сигарет «Отчизна»: «Меняя цели, мы остаемся ей верны»... «Мать» при всей методологической антихудожественности «соцреализма» спасает Чурикова — грандиозная актриса, способная и телефонную книгу сыграть, как античную трагедию. В «Венценосной семье» Чуриковой нет. Вернее, она есть, но совсем в другом качестве, и в нем она не только не артист и не профи, но даже и не ремесленник. Инна Чурикова здесь автор сценария (в компании с мужем и сыном Иваном). Фильм фальшив насквозь.
       И он не мог быть другим.
       Говорят, Глеб Панфилов задавался целью рассказать о царе как о маленьком человеке, которого корона погубила, как шинель — Акакия Акакиевича.
       Да, это, несомненно, интересная и художественная задача, впрочем, никак не реализованная. Хотя всей правды не содержит и она. Правда в другом. Маленький человек в роли царя — это не личная трагедия царя. Это трагедия России.
       Страшный символический смысл царствования последнего Романова в том, что Николай Александрович положил начало воцарению над Россией маленьких людей. Частных лиц, по капризу истории получивших безграничную власть над великой державой. Не потому дом Романовых погиб этой жуткой мученической смертью, что в России пришли к власти жестокие варвары, одержимые гордыней и честолюбием. Вечно мы путаем причину со следствием. Эти пресловутые варвары пришли к власти потому, что последыш дома Романовых оказался маленьким, безвольным, негодным для власти частным человеком. Который, заметим, тоже топил Россию в крови — мало не покажется. Хотя сейчас и модно сопоставлять горы трупов: до и после 1917 года...
       Фильм Глеба Панфилова фальшив не потому, что сценарий его слаб, актеры бледны, как грибы на болоте, мальчик-царевич зажат, как на городской контрольной по математике, и прочее в том же духе. Все наоборот. И сценарий, и актеры, и мальчик, и прочее — оттого, что фальшь заложена в картину на уровне задачи. Оттого, что трагедии России в фильме нет. Оттого, что ни венценосной семье, ни своей собственной режиссер не объяснил связи между гибелью царей и философией власти. Поэтому не только английская актриса Линда Белингхем в роли императрицы совершенно не понимает, куда она попала, и в изумлении пучит свои саксонские глаза, но и все остальные делают примерно то же самое. И ни суперклассный реквизит, ни высокохудожественные декорации, в том числе парадный кабинет в Царском Селе стоимостью 300 000 долл., ни портные, ни краснодеревщики, ни ювелиры исправить это положение не могут.
       Панфилову зачли и еще зачтут очки за то, что он отказался от участия в Венецианском фестивале в пользу Московского. Да, это впечатляющий жест и даже, можно сказать, поступок. А еще — гражданская акция. Кино в России больше, чем кино. Поэт в полной мере переходит в агрегатное состояние гражданина.
       В этой точке происходит замена языка поэта, исповеди — проповедью. Исповедь может быть темна, сбивчива, зашифрована, как у Германа в «Хрусталеве». Но проповедь следует исполнять на доступном народу языке. Поэтому члены царской семьи у Панфилова все время милуются и воркуют, как голуби, поют песни, как соловьи, и плачут, как крокодилы. Народу нравится. Народ понимает, сочувствует и сморкается.
       Лубок, говорите? Нет, лубок — это грубо и подлинно. Не всякий еще и оценит. «Романовы — венценосная семья» — изящная картина. Олеография такая, знаете, вроде иконки: в церковных лавочках при кладбищах продаются.
       Меня почему тошнит от этих камланий насчет канонизации? Вранье все это. Тщетная попытка нашарить брод в кровавой каше истории. Не были они никакими святыми. Царь был слаб и потому преступен. Царица-немка ненавидела Россию. Мальчик...
       Вот мальчик точно был. И не один. Тысячи кровавых мальчиков по огненным и задымленным дорогам родины. Но если какая и ведет к храму, то уж не эта. В огне брода нет, сами же говорили.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera