Сюжеты

ПОНЕСЛИ ГОГОЛЯ. БЕЗ БАЗАРА

Этот материал вышел в № 53 от 27 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Владимир ВОЙНОВИЧ: Сатирик подчеркивает разницу между великим и смешным — Владимир Николаевич, вы отсутствовали на Международном конгрессе писателей по принципиальным соображениям или личным? — По лени. Я не хочу обидеть организаторов...


Владимир ВОЙНОВИЧ: Сатирик подчеркивает разницу между великим и смешным
       
       — Владимир Николаевич, вы отсутствовали на Международном конгрессе писателей по принципиальным соображениям или личным?
       — По лени. Я не хочу обидеть организаторов конгресса, наверное, он был не хуже других. Но мне вообще все сборища подобного рода напоминают съезды советских писателей — никакого реального проку я в них не вижу. Иногда я в чем-то подобном участвую, но сейчас у меня были свои дела, от которых я не позволил себе оторваться.
       — Вы считаете, что Союз писателей сегодня — бессмысленное учреждение?
       — Почти. Допустим, молодому литератору членство в союзе может быть моральной поддержкой, свидетельством, что его официально признают писателем. А мне это все уже не нужно.
       — Писатели перестали быть «властителями дум». Вас это не смущает?
       — Смущает. Будучи лично знаком со всякими видами труда, в том числе и физического, я считаю писательский труд одним из самых тяжелых. Он вообще может считаться подвигом. А чем его назвать, когда за него писателя поносят, карают и иногда довольно жестоко?
       — А почему произошло так, что мысль перестала быть силой?
       — Причин много. Одна из них в том, что свободное общество не нуждается в мыслях писателя и его образах так, как закрытое общество. Я сравниваю писателя с врачом, который лечит чуму. Когда гуляет чума, люди нуждаются во враче, который, сознавая свою миссию, готов войти в чумной барак, заболеть и умереть ради своих пациентов. Люди смотрят на такого доктора как на Бога.
       Но чума кончилась — и они немедленно теряют к нему интерес. Насморки и ангины другие врачи лечат лучше. «Чумолог» остается не у дел, но он же не может желать возвращения эпидемии. Вот и писатель не должен мечтать о несвободе.
       Хотя некоторые вспоминают с вожделением о больших тиражах, заседаниях секретариатов и государственном распределении званий, привилегий, спецпайков и даже эпитетов. Кому считаться великим, выдающимся, замечательным или кем-то попроще.
       Свобода преподнесла нам сюрприз. Поколения литераторов мечтали о том желанном времени, когда «взойдет она, звезда пленительного счастья», счастья для всех, включая писателей и читателей, и того мужика, который «Белинского и Гоголя с базара понесет». А теперь посмотрите, что этот мужик понес!
       Литература, конечно, будет существовать, но условий для рождения великого писателя сейчас просто нет, потому что великий писатель рождается от боли. Когда он очень желанен, ожидаем. А теперь что? Раньше раз в полгода, ну в год появлялась какая-то книга, о которой все говорили. А теперь уже лет десять, как никто не замечает, что появилось в журналах или на прилавках. И происходит это совсем не потому, что нет сегодня в литературе ничего значительного.
       Я уверен, появись сегодня роман, равный «Войне и миру», — никто и не заметит. Ну мелькнет в какой-нибудь газетке какой-нибудь невнятный отзыв, и все.
       — Ваш Чонкин, как и Теркин, были носителями национального характера. Сегодня таких героев нет в литературе. С чем вы это связываете?
       — В литературе их нет, но в жизни сколько угодно и Теркиных, и Чонкиных, и Швейков... Сегодняшние войны, горячие точки, вообще армейская жизнь когда-нибудь родят такого героя. Но прежде героя еще должен появиться писатель. Талант. Но я должен сказать, что если мир переболеет всеми сегодняшними болезнями и все успокоится, то национальные характеры вообще будут исчезать, нивелироваться.
       Каждый национальный характер формировался в условиях определенных границ, когда люди жили кучно, на одном месте, дальние путешествия позволяли себе единицы. А сейчас границы открываются, средства передвижения становятся все доступнее, миллионы людей мигрируют, познают друг друга, смешиваются, забывают о своем происхождении. В этих условиях национальные характеры будут неизбежно размываться. Я не вижу в этом ничего плохого. Национальное своеобразие — часто повод для враждебного отношения к другим своеобразиям.
       Впрочем, для вражды друг к другу люди повод найдут всегда.
       — Вас во многом сформировало противостояние власти. Сейчас в этом исчезла необходимость или вам это стало неинтересно?
       — Ну почему же неинтересно? Противостоять чему-то всегда приходится. Я вспоминаю, что, вернувшись из-за границы в 1989 году, я застал Москву ноющей и рыдающей о том, как раньше было хорошо, а теперь плохо. Меня это возмущало. Я говорил, что тогда было плохо, а сейчас — время надежд.
       При советской власти я считался безнадежным пессимистом, потому что ничего хорошего при ней не видел и ни на что не надеялся. А в начале девяностых годов жизнь была тяжелая, но и появились надежды. В моем новом романе «Монументальная пропаганда» один персонаж сравнивает советских людей с обитателями зоопарка. В зоопарке открыли клетки, все выскочили на свободу, стали радоваться и кувыркаться, но вскоре травоядные увидели, что хищники пожирают их в гораздо большем количестве, чем раньше, когда они сидели в клетках. Травоядные захотели обратно в клетки, потому что там безопаснее. И хотя хищников все равно и в клетках будут кормить ими же, но все-таки по норме, а не беспредельно.
       Сейчас, когда какие-то этапы мы уже прошли, можно противостоять сегодняшнему времени, а тогда я противостоял нытью, потому что ныли не оттого, что хуже стали жить, а оттого, что разрешили ныть.
       — Вы голосовали за нашего президента и, стало быть, полны оптимизма?
       — Я не оптимист. Я реалист. Поэтому за нашего президента не голосовал. Тем более что не видел в этом ни малейшего смысла. Выборы были почти советскими. Один кандидат реальный, а другие — игрушечные. А реального мне уже выбрали без меня, оставив мне только возможность поиграть в комедию выборов: мне даже не объяснили, какими достоинствами обладает этот навязываемый мне кандидат.
       — Но народ проголосовал за президента.
       — Время, когда писатель обязан был во всем соглашаться с народом, слава богу, прошло. Тем более что у народа есть сильная склонность к тому, что я называю кумиротворением, то есть к выбору себе в вожди человека, которого воображение наделяет достоинствами, несовместимыми в пределах одной личности.
       Это, кстати, одна из тем моего последнего романа «Монументальная пропаганда». Речь там, кроме всего, о памятнике Сталину. Со статуей, сброшенной с пьедестала, происходят всяческие приключения, а пьедестал (то самое свято место, которое долго не пустует) ждет преемника — коренастого, невысокого, скупого на слова и на жесты.
       — Вы выступили в роли провидца?
       — Мое провидчество заключается в том, что, внимательно наблюдая жизнь, я стараюсь замечать возникающие в ней тенденции. Иногда мне это удается. Я заметил, что народ не утратил своей безумной мечты о непогрешимом вожде, который придет и сразу устроит нам всем хорошую жизнь.
       — Но все-таки вы наверняка ждете каких-то перемен, связанных с «подвижками» наверху. Каких?
       — Я бы хотел, чтобы землю все-таки отдали крестьянам, чтобы укрепились демократические нормы жизни.
       Я бы хотел, чтобы люди начали понимать, что такое права человека. У нас этого совершенно не понимают.
       И еще я бы хотел, чтобы у нас произошел разрыв с прошлым.
       Нынешняя пропаганда (она в каком-то виде все-таки существует) представляет нашу историю как непрерывную, будто не произошло смены режима. А она произошла. Старый режим ведь обещал покончить с капитализмом, а сегодня мы строим капитализм почти с таким же энтузиазмом, с каким хоронили.
       Особенно меня беспокоит неразрыв с прошлым наших карательных органов. Огромное количество чекистов, пришедших к власти, гордится своим прошлым. Они говорят, что ничего не знали о преступлениях прошлого (а кто же их совершал?), и врут, что действовали по законам того времени. Законы советской власти были лицемерны — в них не было записано, что человека за иной образ мысли надо сажать в тюрьму. Но ведь сажали, действуя по беззаконию того времени. Вот этот неразрыв меня смущает.
       Я возвращусь к своему роману — не ради саморекламы. Там у меня власти одного из районных городов решили восстановить памятник Сталину. Когда я работал над романом, многим такое развитие событий казалось уже совершенно невозможным. Теперь оно мало кого удивит. Один депутат Думы уже предложил поставить памятник Сталину в Москве, и его предложение даже удивления не вызвало. Другой депутат предлагал поставить на место «железного Феликса».
       А в Грузии, слышал, уже выкопали из земли восемнадцать памятников Сталину.
       У нас очень много говорят о нравственности, но ни о какой морали нечего говорить, пока злодеи прошлого не будут обществом так же решительно осуждены, как злодеяния и злодеи нацистской Германии.
       — Вас считают писателем-сатириком. Если драматург — это «чревовещатель души», то что же такое сатирик?
       — Я титул сатирика полностью не принимаю. Я сатирик, но и лирик тоже. История Чонкина — это история любви его и Нюры, и это главное. А силы, которые мешают им, я изобразил сатирически.
       Когда сталкиваешься с действительностью, то видишь, что она сатирична. Сатирик подчеркивает разницу между великим и смешным. Сам великий не видит грани, за которой он становится смешным. А сатирик видит. И сатирику достается больше всех, потому что он видит зло там, где оно пока еще умело рядится в добро.
       — А что сегодня, по-вашему, достойно осмеяния?
       — Хохота не хватит. Пространство для смеха — велико. Например, люди, которые легко переходят от одних якобы убеждений к другим. Вчера еще были члены КПСС и воинствующие безбожники, а сегодня — богобоязненные прихожане.
       А каких талантливых подхалимов нам по телевидению показывают! Вот у нас часто осуждают, допустим, преклонение людей перед заграницей. Солженицын однажды написал (цитирую по памяти): «А иные, особо забегливые, забегивают перед Западом и многобрызно». Почему-то я сейчас вспоминаю эту фразу, когда вижу «забегливых» вокруг президента. Так его бесстыдно облизывают, что никакому сатирику не придумать.
       Недавно в статье для немецкой газеты я заметил, что Путин носит часы на правой руке, и предположил, что наши чиновники из подхалимажа тоже начнут перемещать часы с левой руки на правую. И что вы думаете? Уже Чистопольский часовой завод подключился к производству часов для ношения на правой руке. Часы называются «Кремлевские».
       Разве это не смешно?
       — Вы считаете, что, живя между Россией и Германией, вы в полной мере можете уловить сегодняшнюю жизнь и понять ее?
       — В полной мере никто не может ни уловить, ни понять. Тот, кто живет в Москве, не может понять, как живут в Рязани или Пензе. Мы все живем разными жизнями.
       Хотя я и уезжаю время от времени за границу, но когда я в Москве, я хожу в магазин и на рынок, езжу на общественном транспорте и знаю жизнь москвичей гораздо лучше тех, кто ездит по Москве с мигалками и не помнит, как выглядит метро изнутри.
       Я живу по личным обстоятельствам. В Москве и в Мюнхене. Но душой я стопроцентно здесь, потому что тамошняя жизнь без меня обойдется.
       А здесь, мне кажется, я еще для чего-то нужен.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera