Сюжеты

ГРУЗИНСКОЕ КИНО СНОВА ИДЕТ В КЛУБЕ. ОДНИМ СЕАНСОМ

Этот материал вышел в № 54 от 31 Июля 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

«Кавалер ордена Одиночества». Режиссер — Александр Цабадзе. В роли Галактиона Табидзе — Георгий Харабадзе Скудный, рассеянный коричневый свет в первых кадрах подобен фактуре старого дагерротипа. На дагерротипах, впрочем, не увидишь таких...


«Кавалер ордена Одиночества». Режиссер — Александр Цабадзе. В роли Галактиона Табидзе — Георгий Харабадзе
       

 
       Скудный, рассеянный коричневый свет в первых кадрах подобен фактуре старого дагерротипа. На дагерротипах, впрочем, не увидишь таких комнат — печальных, захламленных рукописями, учрежденческими чернильницами, пустыми молочными бутылками, ореховой мебелью эпохи модерна, пылью и светом стекол, выгнутых по линии либерти.
       Мощный, неуклюжий, в старом макинтоше, похожем на пыльник земского врача, на балахон луврского «Жиля», самого нелепого и самого вечного из комедиантов Ватто, поэт кормит собаку молоком и булкой.
       Тяжело ступая, выходит на изъеденную временем и небрежением человеческим старую тифлисскую улочку. Бредет мимо кофеен и кладбищ, райкомов и старых садов, смотрит с набережной, как плывет по Куре прогулочный пароходик.
       Оседает пыль в зале Оперы, оборванец с близоруким взглядом приват-доцента кричит на площади: «Будь проклята ты, Грузия, предавшая меня — грузина!», лихо ведет «Ладу»-комби дама в черных локонах и серебряных кольцах образца 1970-х, на задворках духана человек по имени Нико разглядывает написанного на клеенке, как это было у него в обычае, серо-голубого жирафа, бойкая телеведущая требует блиц-интервью... Женщины моют окна. Подростки бьют стекла.
       Все это происходит 17 марта 1959 года, в день смерти Галактиона Табидзе. Логично. Так и бывает в культурной вечности нации и ее поэта.
       ...Бармен, в черно-белом своем, блистательный, как батарея бутылок за его спиной (кажется, там нет только грузинских вин, в этом всемирном изобилии), почтительно подносит бокал батоно Галактиону. Милиционер в портупее и галифе козыряет ему. Шуты, демоны, оркестранты в чаплинских обносках мелькают в городской толпе. По стволу ползет плющ. Багряное яблоко все катится по склону...
       Какой там экшн, какая там биография — и сюжета нет: только эта тифлисская мозаика да грузный бородатый человек в пыльнике, бесцельно бредущий по городу, да стихи. Здесь все говорят его стихами.
       Он сотворил этот мир. Дал слова любви, горю, ревности, страху. Расставил платаны в Шиндиси, пароходики на Куре, персиковые деревья в осенних садах. Зажег над Тифлисом огни ЗАГЭС, раскрыл городу и миру занавеси окна, за которым, сидя у мутного и растрескавшегося овального зеркала, чья-то няня вечно будет читать Евангелие, заложенное высохшим зубчатым листом алоэ...
       Он велел августовским ветвям гнуться под тяжестью орехов и слив. Выстроил из хорея витую лестницу, над которой вечно ползет по стене глициния, золотая, чеканная листва вечно лежит осыпью на винтовых ступенях, розово-янтарные сумерки стоят над горами — вот и готов город.
       И, полагаю, ни луна над Мтацминдой, ни снегопад над мостами уже никогда для народа Табидзе не обойдутся без него: помянут меня — тотчас помянут и тебя... Всего же скорей — твоими строками меня и помянут.
       Босой создатель этого мира (ботинки украли, пока он спал на уличной лавке), поджав ноги, сидит над Курой. Что он, собственно, делает на протяжении всего фильма? Созерцательное оцепенение, блуждания, неспешная болтовня со встречными есть высшего порядка труд.
       Никто другой не мог бы в одиночку сделать для этого города так много.
       Мы и сами так думали когда-то. Любой здоровый и спокойный народ в глубине души понимает это. И пестует (или хоть оставляет бродить в блаженном заказнике старых парков и переулков, архивов, аудиторий, музейных садов) горсть людей, способных напомнить пришельцу:
       — По этой улице мимо старого монастыря подросток Гюго ходил в лицей. Монастыря давно нет, но вы его должны помнить: в нем скрывался Жан Вальжан и была воспитана Козетта.
       — По этой аллее через три года после смерти Гёте Беттина фон Арним пришла к его дому, чтоб сорвать с виноградной лозы лист на память. Вы помните: о письмах Беттины к Гёте много сказано у вашего Тургенева и вашей Цветаевой...
       Но пришельцы — дело десятое... Людям этим — читают они лекции, создают музеи или ставят фильмы — должны внимать новые лицеисты и школьные экскурсии: где-то в этой цепи зашифровано ДНК всего народа.
       Каждое поколение должно этим переболеть. Чтоб быть здоровым...
       Потому «Кавалер ордена Одиночества», прошедший в Доме кино одним сеансом (точно «Листопад» в Повторке или «Древо желания» в «Старте» двадцать лет назад), — не постсоветский сантимент, но воспоминание о будущем.
       Кстати сказать, это первый фильм новой Грузии, сделанный на частные деньги. Его продюсерами стали сыновья Георгия Харабадзе.
       Он снят на видео за четыре недели. Он точно вобрал в себя, вбил и вмял в 70 минут все, не запечатленное камерами на улицах Тбилиси за долгие последние годы (сам Александр Цабадзе снял предыдущий свой фильм, «Ночной танец», в 1991-м). И Галактион Табидзе, сыгранный Георгием Харабадзе, в своих блужданиях по Тбилиси вдруг до дрожи напоминает щеголеватого и беспечного, обреченного «Певчего дрозда» Иоселиани.
       Певчий дрозд дошел и дожил до конца столетия. Он растерян. Но жив — точно сама душа грузинского кино. И бредет вдоль реки, бормоча то, чему ни на один язык нет точного перевода, чему в любом языке есть аналоги.
       В его городе чувство это передается строфами табидзевского «Спит Тбилиси»:
       И беспробудно. Забившись под мост,
       Дремлет и бредит Кура, как собака.
       Ветер — по черни, по инею звезд —
       Душу уносит... а бросит, однако.
       Чувствую, право: я жив,не убит.
       Будто бы жить меня сызнова учит
       Старый сверчок, что в камнях свиристит,
       Нитку свою бесконечную сучит...
       
       ...Замки воздушные прахом легли —
       Пала роса. И ни слова о Боге.
       Мне — все равно. А снега расцвели...
       Черт побери: розовеют отроги...
       На черной кромке кадра английский подстрочник. В динамиках — русский перевод. Перевод есть перевод. Он несовершенен. Но алтарная и кухонная биохимия отношений поэта с миром у всех народов одна.
       Зачем мне показалось вдруг,
       Что нищий я? И в эту осень
       Я обезумел — перстни с рук
       Я поснимал и кинул оземь.
       
       Зачем «Могильщика» я пел?
       Зачем средь луж огромных плавал?
       И холод бедственный терпел,
       И «Я и ночь» читал и плакал?
       Видимо, у них такая технология — примерно одна на всех. Авторское право демиургов... На одной шестой части света давно не бывало времени-племени-бремени, так мало, как ныне, склонного внимать их «Могильщику» и сочувствовать их слезам. Может быть, это естественная реакция на обветшалое прекраснодушие 1970—1980-х.
       Лет через двадцать все вернется на круги своя. Законом маятника, так же как тихим неистовством поэтов, держится мир. И если шестая часть света уцелеет и устоит — у нас еще будут прекраснодушные внуки.
       Что, впрочем, всегда провоцирует новые подземные толчки и оползни. На любой широте и почве... У всех народов.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera