Сюжеты

ОПРОКИНУТЫЙ ДОМ

Этот материал вышел в № 55 от 03 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Впервые я увидел ее поющей, вернее, помогавшей петь мужу — композитору Александру Журбину. Было это в одной из тех московских квартир-салонов времен застоя, каких сейчас уже не сыщешь (даже грустно). Потом узнал, что она дочь Льва...


       
       Впервые я увидел ее поющей, вернее, помогавшей петь мужу — композитору Александру Журбину. Было это в одной из тех московских квартир-салонов времен застоя, каких сейчас уже не сыщешь (даже грустно).
       Потом узнал, что она дочь Льва Гинзбурга, выдающегося переводчика с немецкого и — шире — литератора.
       Еще позже познакомился с ней как с продолжательницей дела отца — переводчицей немецкой поэзии.
       И только после того, как в 1990 году Ирина Гинзбург вместе с мужем уехала в Нью-Йорк на ПМЖ, мы узнали ее как эссеистку и замечательную, на мой взгляд, мемуаристку. В США ее прозу и публицистику охотно печатают — газета «Новое русское слово», журналы «Панорама», «Слово»... А еще Ирина стала ведущей русского телевидения в Нью-Йорке (есть и такое).
       Сегодня мы публикуем мемуарную прозу Ирины Гинзбург.
       Олег ХЛЕБНИКОВ

       
  
       Есть у Галича прекрасная песня о Бахе, который «под попреки жены», «под издевки детей» ухитрялся-таки сочинять свои фуги, сладостью которых упивается человечество столько веков подряд.
       Гений ли ты или властью наделен всемогущей — дома ты наг, а нагота под стать простоте — свята, но и уязвима. Дома знают все дурные привычки твои, все твои слабости... Дома сразу не воспаришь, не взметнешься, сразу стукнешься головой о потолок или заденешь крылом об одно и то же надоевшее назидание.
       Счастливый дом выручает из беды, греет, ласкает, нежит, но он и свидетель самых твоих потаенных мучений. И опять же ты — наг перед ним, и значит, беззащитен. Может, поэтому рушится эта «крепость» порой, словно карточный домик...
       Тема Дома волновала писателя Юрия Трифонова, как никакая другая. Дом — это место во времени, это место и время, слитые воедино. Ограниченное пространство Дома отмерено сроком отпущенной тебе Богом судьбы.
       В конце 40-х Трифонов близко дружил с братом моей мамы — Иосифом Диком. Оба они учились в Литинституте в семинаре у Константина Паустовского, и оба в равной степени были отмечены благосклонностью мэтра, чего не скажешь о девушках, которые вялому тугодуму Трифонову совершенно очевидно предпочитали сочившегося энергией жизни, загульного калеку Дика, потерявшего на войне глаз и кисти обеих рук. И у Трифонова, и у Дика в 37-м были репрессированы родители, их отцы — ярые большевики — расстреляны, матери отсидели по десять лет в лагерях. Сходство сиротства и непохожесть нравов, должно быть, и сблизили их.
       К тому же оба удачно начали литературную карьеру. Дик выпустил книжку трогательных детских рассказов «Золотая рыбка» и купил себе невероятную по тем временам роскошь — «Победу», а Трифонов за своих «Студентов» получил Сталинскую премию, на большую часть которой приобрел энциклопедию Брокгауза и Эфрона. В нашем семейном фотоальбоме он — юный, значительный, чинный, в круглых очках с железной оправой — позирует на фоне книжных полок, заставленных золотистой покупкой... А вот Трифонов с залихватской папироской в уголке рта в обнимку с Диком. Под фотографией папиной рукой написано: «Вот два писателя, два друга С огнем поэзии в крови. Один кричит: «Хочу подругу!» Другой кричит: «Хочу любви!» Легко живется двум великим. У них блистательный удел. И Юрка стал немного ДИКим, и Дик оТРИФОНОВел». Мой папа, Лев Гинзбург, в то время был еще никому не известным студентом филфака МГУ. Германистика как наука скучна его темпераменту, и он уже пробует себя в поэтическом переводе с немецкого. Но к Шиллеру, Гейне, к Гете он еще не подступался. Три года тому назад вернулся он с фронта. Его молодое лицо красиво и вдохновенно... Часто по вечерам папа заходил к Дику, который жил по соседству в том же Печатниковом переулке, на предмет «обзвона» подружек. Их было много, и все — невсерьез, кроме, казалось, одной, не отвечавшей ему взаимностью, Леночки Минц, хрупкой и тихой, у которой, как и у многих невзрачных женщин, были замечательные глаза — серые, грустные, во все лицо.
       Отец Леночки — красный академик Исаак Израилевич Минц всю жизнь переписывал историю заново. Сколько поколений советских школьников мусолили его учебники. Даже я успела сдать по ним выпускные и вступительные экзамены, в душе проклиная радушного старика, стойкого коммуниста и атеиста, который так щедро угощал нас на Масленицу блинами на огромной своей академической даче в Мозженке. В том же нашем семейном фотоальбоме — Леночка Минц с мужем, мои мама и папа, и я, в серой кроличей шубке, стряхиваю снег с полозьев финских санок. Крыльцо дачи, полураскрытая дверь, за которой так тепло, сытно и вкусно пахнет православным праздником.
       И Леночка, и ее отец, преломленные фантазией Трифонова, в какой-то степени стали прототипами героев его знаменитой повести «Дом на набережной». Образ Сони Ганчук почти с натуры списан с Леночки, но сам Минц, в отличие от профессора Ганчука, каким-то чудом мирно миновал эпоху космополитизма, да и дача его, окруженная высочайшими елями, еще долгие годы оставалась незыблемой, широкогрудой, а совсем не такой — ненадежной, скрипучей и ветхой, как в декорациях спектакля Любимова. «На Таганке».
       
       Если бы не Леночка, может, мои родители никогда бы и не обрели друг друга... Как-то придя к Дикому, мой папа попросил его сестру Бубу позвонить Леночке и сказать, что она, случайный свидетель его страданий, боится за Леву, который сохнет «от чувства» не по дням, а по часам. Папа, суфлируя Бубе, хрипел и хрюкал, бился в конвульсиях, намыливал и затягивал вокруг шеи воображаемую петлю, с удивлением сознавая, что все это — не для себя, не для Леночки, а, как ни странно, для Бубы, которую он сто раз видел, но разглядел впервые. Вся она была мягкая, нежная, воздушная, как бело-розовый зефир. В лице что-то аскетическое, но взгляд задорный, живой, насмешливый, да и с такой иронией редактировала она его тексты, что ясно было — она умница...
       Мои родители поженились 3 февраля 1949 года. В семейный фотоальбом вклеена отпечатанная на машинке «Программа свадебного вечера», состоявшего из «торжественной и художественной части, порционной раздачи продуктов и театрализованного представленья «Неравный брак…», действующими лицами и исполнителями которой были «Буба — девушка на выданье, Лева — начинающий автор — жених, и Дик — любимый детский писатель, автор книг и рецензии «Хорошая книга», Ю. Трифонов — литературный неудачник, гений, а также родители, гости, пьяные и друзья, вина, закуски». Дик сделал доклад на тему «Как я выдавал сестру замуж». В граммофонной записи пели Т. Церетели, И. Козловский, М. Александрович, Л. Утесов...
       ...И весело всем им было, и вроде не страшно ничуть. А ведь практически все «действующие лица» (ах, если б ремарки были бы подлиннее!) уже сполна на своей судьбе ощутили коварство и гнусность государства, что за окнами, в двух шагах, замышляло новое покушение на всех них, недобитых до конца тюрьмами, лагерями, приютами и сиротством. Как беспечны они, эти умники, острословы, озорники!
       В семейном фотоальбоме — мой папа в марте 1949 года. Свет настольной лампы бьет ему прямо в лицо. Наверное, так его посадил приятель, пришедший к молодоженам на огонек вместе с фотоаппаратом. Под фотографией папиным почерком — «Я читаю статью о безродных космополитах и думаю, что через год я кончаю университет». Ах, вот он о чем, оказывается, думает, как далеко он смотрит! Какая вышколенность самоцензуры, какой изысканный камуфляж! Но, скорее всего, он уже верит в еще не существующую меня, знает, что я различу его голос, и в 90-м году, когда вся Москва переполошится от слухов о надвигающихся еврейских погромах, он отпустит меня от своей и от маминой могилы, благословит и никогда не оставит...
       
       Юрий Трифонов, «искавший любви», тоже вскоре женился — на Нине Нелиной, певице Большого театра. У нее были яркие васильковые глаза и хрустальное, от природы, никем не поставленное колоратурное сопрано. И сила сквозила в ней природная, жаркая, которой так сладко было поддаться... И тем не менее ради Юры сама она бросила Большой, под сводами которого так изумительно воспевала «сто разных хитростей», что таит в себе настоящая женщина... Никто никогда не говорил об этом, и все же все знали, что никакая сила и хитрости никакие не помогли ей в свое время уберечься от домогательств поклонника искусств Лаврентия Павловича Берии. И, может, мама моя была одной из немногих, кто прощал Нине Нелиной язвительность, колкость, тяжелый, независимый нрав. Мама всегда сострадала ей и любила ее как сестру по несчастью, будто бы Нелина с ней рядом ночевала на сиротской детдомовской койке, а не в хоромах на улице Качалова. К тому же и Нелина, и моя мама целиком посвятили себя Дому, семье, детям...
       Тем временем мамин брат Дик несколько раз женился-развелся и, хотя прославился песней «Мальчишки-девчонки», был практически на мели, старел. Женщины оставляли его теперь одна за другой, и лишь одна моя мама по-сестрински преданно восхищалась всем тем, что творил он и вытворял...
       Трифоновы с годами все чаще ссорились — не шумно, не для поддержки страсти, как мои мама и папа, а глубоко, мрачно, безрадостно и всерьез. В Нининых васильковых глазах отчетливо проступали затравленность, безнадежность и страх. Однажды она не выдержала и сбежала в Друскеники — вымерший поздней осенью прибалтийский курорт. Сняла комнату...
       Нашли ее навзничь лежавшей на полу. Рядом валялись эмалированная кружка и зубная щетка. В брезентовый мешок «для почты» бросили ее открытку дочке Олечке, которую она отправила вчера вечером. Мешок опечатали сургучом — таким же, как дверь, за которой она умерла.
       Дик вылетел в Друскеники вместе с Трифоновым.
       ...Лауреат Сталинской премии Юрий Трифонов, утолявший жажду поиска темы то в раскаленной пустыне, то на хоккейном поле, обретал свою Вечную тему. Дом опрокинулся. Становился писатель. Юрий Трифонов.
       Моя мама узнавала Нелину в каждом жесте, в каждой повадке новых трифоновских героинь. Возмущалась — «как это можно?» Папа мой удивлялся маминому обывательскому возмущению: «Как ты не понимаешь? Как ты не отличаешь факта жизни от факта литературы?»
       Вскоре после маминой смерти папа читал мне вслух новые главы из книги, у которой не было ни названия, ни формы, ни заданной темы, ни запланированного листажа. Я кипела от негодования. Кто дал ему право так выворачиваться наизнанку, выволакивать на свет Божий свою скорбь, интимнейшие подробности личной жизни, жизни нашей семьи — прямым текстом, не меняя имен? «Да имей же ты совесть! Разве можно тиражировать боль? Распродавать слезы?» «Ну, ну, — говорил папа, не обижаясь, не ерепенясь. — Критиканствуешь ты, Ира». И эта папина невозмутимость подстрекала меня подыскать самый последний и беспощадный довод — «Ну знаешь, так искренне, так откровенно можно писать только после смерти». Помню, у меня самой в глазах помутилось от предчувствия, от прозренья. Но папа мой преспокойно ел себе политое вареньем мороженое, и наплевать ему было и на меня, и на смерть.
       За несколько часов до операции, после которой он больше так и не пришел в себя, папа сказал медсестре, как должна называться его книга, процитировав по-немецки строчку любимого своего Генриха Гейне, сокровенная еврейская ирония которого никогда не поддавалась его переводам целиком и полностью. «Und nur mein Herz brach» — «Разбилось лишь сердце мое»... Разве так неуклюже, так безразлично сказал бы он сам за Гейне по-русски?
       ...«Не пугайтесь», — подбадривал нас с братом Харон Литфонда Лев Наумович, когда мы переступили порог больничного морга. Он, многоопытный, спровадил на тот свет уже не одного члена Союза писателей. «У вашего отца, не поверите, но на лице — улыбка», — сказал он как-то уютно, по-одесски, словно завзятый зазывала, заманивая нас, самых близких, в предбанник ритуального зала.
       Папа был нарядным и ледяным, и, скорее, не улыбался он, а ухмылялся — не надменно, не свысока, не как укрывшийся за «той стороной» наблюдатель, а горестно и впервые — свободно, как человек, сделавший свое дело...
       
       В Америку я, мой муж и мой сын приехали налегке, с самым необходимым, с десятком семейных фотоальбомов... Вот я листаю один из них, дачный — «Пейзажи и персонажи». В Репихово — настоящей русской деревеньке на полпути к Загорску — варят борщ, пекут пироги. Здесь нет ни кино, ни клуба, зато маме моей нет еще и тридцати, папе нет сорока, да и Трифоновы сняли дачу от Гинзбургов в двух шагах. У маминого сарафана бретельки чересчур широки, а такой, как у Нелиной, смелый купальник теперь называют бикини. Трифоновский сокурсник, их с папой любимый друг, поэт Евгений Винокуров, жмурится, хмур, может, оттого, что тогда уже он на вечной, безнадежной диете... Отец Нелиной, художник Амшей Маркович Нюренберг, начинавший когда-то вместе с Шагалом, облюбовавший тему еврейских местечек, пишет теперь на холсте подмосковную бузину, а последний из передвижников, художник Павел Родимов, под гитару напевает себе в усы — «кого-то нет, кого-то жаль, куда-то сердце мчится вдаль». И все поют вместе с ним, и сердце мое действительно мчится и мечется почему-то от беспричинной тоски и нежности ко всему и ко всем вокруг...
       По утрам Нина Нелина распевалась молдавской «Ляной». По вечерам кто-то опять и опять заводит «Бесаме мучо», и латиноамериканская нега обволакивает собой подсолнухи, и лопухи, и конуру хозяйкиного Полкана, и курятник, и садик с золотыми шарами, и Нину, и Трифонова, и маму, и папу, и нас — их детей, вплывавших под музыку эту и в Москву, и в сентябрь, всякий раз в чем-то другую, и все же в ту же самую Жизнь...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera