Сюжеты

ДЕФОЛТ ПОСЛЕДНЕГО ОБРЯДА

Этот материал вышел в № 55 от 03 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В мрак траура порой Бог посылает блеск улыбки. Совет: не умирай, чтоб не смешить людей Пожалуйста, не дергайтесь, а честно признайтесь: как вы поступаете, когда у вас во дворе или даже прямо под окнами выставлен гроб? Закрываете ставни,...


В мрак траура порой Бог посылает блеск улыбки. Совет: не умирай, чтоб не смешить людей
       

 
       Пожалуйста, не дергайтесь, а честно признайтесь: как вы поступаете, когда у вас во дворе или даже прямо под окнами выставлен гроб? Закрываете ставни, считая неприличным созерцать чужое горе? Конечно же, нет. Я вижу высунувшегося по корпус человека, с плохо скрываемым интересом следящего за скорбным церемониалом. "Которая вся в черном, поддерживаемая с двух сторон, — видно, убитая горем вдова. А этот со скучающим лицом... Кто бы мог быть? Сын, если дебильный, или зять, если не более чем зять. О, а венков-то сколько! И оркестра целых два — духовой и народников. А вот и Петрос — интересно, кем он приходится покойнику?" Это отрывок из внутреннего репортажа с места события.
       Могут ли быть забавными похороны? Печаль светла, а не смешна. Ведь действо глубоко и, извините, всесторонне печальное. Прощание с человеком, отошедшим в мир иной, душераздирающее зрелище конечного пути — петлял, петлял, да в яму попал. Однако, странное дело, во всякое скорбно-трагическое действительность неожиданно вносит комические нотки. Об этих нотках, прозвучавших в разное время на разных похоронах, — рассказ моего собеседника, известного кинорежиссера Рубена ГЕВОРКЯНЦА

       
       Вечное перо для загробной жизни
       — Мы с приятелем стояли, понурив голову, на панихиде писателя — весьма посредственного, приходящегося отцом нашему другу. Лилась тихая музыка, цветы ложились на гроб, неслышно входили-выходили. Панихида как панихида.
       Но вот к гробу подошел пожилой человек и, как будто обращаясь к усопшему, а на самом деле привлекая внимание печально-чинной публики, громко произнес:
       — Брат, нам не будет хватать твоих новых книг. Хрустального языка! Глубокой мысли! — Он продолжал заводиться. — Искренности чувств! Широты души! Незабываемых образов!
       Тут он перевел дыхание, осмотрелся и уверенно направился к нам. Подойдя вплотную, спросил у моего друга:
       — У тебя ручка найдется?
       Забрав желаемую вещь, вернулся к гробу и на глазах у всех расстегнул пиджак покойника и вложил ручку во внутренний карман:
       — Пиши нам оттуда, брат.
       Перекрестил и покинул комнату.
       — Что он делает? — разволновался владелец ручки. — Это же «паркер» с золотым пером! Мне его тетя прислала из Лос-Анджелеса! Целых 250 долларов стоит!
       Я втянул голову в плечи и шепнул:
       — Тихо, рядом услышат.
       — Хоть бы писать умел! А то морочил голову людям мертворожденными словами!
       — Да успокойся ты, — потянул я его за полы пиджака. — Там твое перо сохранит целомудрие — он же не может им пользоваться. К тому же тебе повезло, что не захватил с собой факс.
       — Тебе всё шуточки, — зашипел он, — а я этим «паркером» ни слова еще не вывел.
       — Слушай, подойди к гробу. Упади на него, содрогаясь от рыданий, и в удобный момент просунь руку и вытащи ручку!
       Очевидно, заметив что-то неладное, к нам подошел сын покойника:
       — Случилось что?
       — Случилось. Тиграна «паркер» дали твоему отцу.
       — Нашел время прикалываться!
       Но по нашим лицам он понял, что все серьезно. Подошел к отцу и достал из его кармана «паркер».
       «Этот?» — спросил он взглядом. «Этот!» — криком закричали глаза владельца.
       
       Печальный вздох-1
       Запись в дневнике классика: «А умер он вовремя, когда уже выдохся и вынужден был признаться, что ему нечего больше сказать. Он умер как раз в том возрасте, в каком умирают женщины, потерявшие способность рожать».
       Есть люди, которые умерли давно, но все еще ходят, шумят, заседают, вещают с трибун... Встречая их, всякий раз хочется перекреститься: не иначе как с того света. Этот писатель скончался лет десять назад, хотя, по совести говоря, никогда им и не был. Хемингуэевская проза — нотопись для джаза, проза Сарояна — мелодия для соло дудука, а мелодию иного сочинения можно отстучать на барабане. Его же книги никак и ни на что не переложимы — выкидыши мыслей и эмоций. А все марает бумагу, будучи хронически беременен глупостями.
       Не всякая смерть скоропостижна, преждевременна, невосполнима — случаются и актуальные утраты, отвечающие, простите, злобе дня.

       
       Ни пуха себе!
       Хоронили известного кинооператора. Режиссер, проработавший с ним не один десяток лет, по бумажке читал прощальное слово: «Твои ленты никогда не померкнут, ибо сняты талантливо и вдохновенно. Прощай, пусть пух будет... Пусть пером станет...»
       Чего-то он не мог разобрать в написанном и на ровном месте стал спотыкаться. В толпе раздались приглушенные смешки. Чуть поодаль стоял сын покойного, который пришел с охотничьим ружьем, чтобы отсалютовать на могиле.
       Режиссер поднял голову и тут же снова уткнулся в текст:
       — Дорогой друг, — мягко и сердечно отредактировал он начало последней фразы, — мы тебя не забудем. Пусть пух и перо... Земля ни пуха...
       Смешки пошли смелее в предвосхищении слова из трех букв — аллитерацией к пуху.
       Оратор остановился, вытер платком запотевший лоб и растерянно оглядел присутствующих. Нервно откашлявшись, начал с предыдущего абзаца, строго следуя тексту:
       — Твои ленты никогда не померкнут, ибо сняты талантливо и вдохновенно. Прощай, друг. — Он затеял новую редакцию, презрев предыдущую — мягкую и сердечную импровизацию. — Прощай, друг, — повторил он с чувством, набирая инерцию, не терпящую косноязычия, — и пусть земля родная в пух и прах...
       В толпе кто-то коротко и внятно хохотнул. Режиссер не сдержался:
       — Да что же это со мной, мать вашу!
       В момент сын взметнулся с места и с криком: «Я его убью! Он и при жизни ненавидел отца, а сейчас издевается!» направил на оратора ружье. Рядом стоящие едва успели выбить его из разгневанных рук.
       
       Печальный вздох-2
       Монтескье, «Персидские письма». Узбек пишет Иббену в Смирну:
       «Когда умирает какой-нибудь вельможа, люди собираются в мечети и над ним произносят надгробное слово, являющееся похвальной речью в его честь, речью, из которой трудно вывести правильное заключение о заслугах усопшего.
       Я бы упразднил все погребальные торжества. Людей следует оплакивать при рождении, а не по смерти. К чему церемонии и вся та мрачная обстановка, которыми окружают умирающего в его последние минуты, к чему даже слезы его родных и горе друзей, как не для того, чтобы еще усугубить ему утрату.
       Мы так слепы, что не знаем, когда нам огорчаться и когда радоваться: мы почти всегда отдаемся ложной печали или ложной радости».
       История повторяется дважды, уверены мудрецы: вначале как трагедия, потом — как фарс. Сюда вписывается, надо полагать, и история человеческой личности: рождение — трагедия, смерть — фарс?

       
       А потом пошел дождь
       Странными были проводы в последний путь старенькой соседки. Как только процессия тронулась, всем стало ясно — пойдет дождь. Бог с ним, с дождем, до катафалка бы донести гроб, метров сто-сто пятьдесят.
       Прошли всего половину пути, и тут ветер завихрился, поднял пыль столбом, и грянул сильный дождь. На первых минутах удалось соблюсти ритм шага, приличествующий невеселому случаю. Но дождь набирал силу. Вот уже дамы раскрыли зонты, мужики подняли вороты плащей, накрыли головы газетами. А те, кто нес гроб с сухонькой старушкой, уже перестали изображать из себя атлантов и имели весьма жалкий вид.
       Через короткое время было принято мужественное, почти богоборческое решение: нырнуть в ближайший подземный переход и переждать там дождь. Опять же чинно спустились вниз. Толпа взяла в плотное кольцо гроб и уперлась взглядом в пол, чутко прислушиваясь к шуму дождя над головой.
       Ливню, казалось, не будет конца. Сколько же можно! Пришедшие отдать дань памяти покойнице потеряли терпение и помаленьку разошлись по подземному пространству. А здесь торговали... Боже, чем только здесь не торгуют: семечки жареные, свежая периодика, свечки, пирожки с рисом, эмиратский ширпотреб, мороженое, цветы, кассеты, суррогатный коньяк, фломастеры, российские спички, турецкие тетради, лимоны из Грузии, армянские сигареты, сухумский паршивый чай в банках, китайские трусы... На одном из подземных перекрестков одноногий аккордеонист растягивал меха: «Несчастным родился, несчастным умру». Кто-то из знакомых окликнул его: «Как живешь?» — «Жил бы хорошо — не сидел бы тут». Которые на плечах гроб держали, попросили замены на время перекура.
       Народ, значит, расползся по этим лавочкам и стал покупать кто что. Бойкая торговля шла эдак с полчаса. Там, наверху, ливень поутих. С позволения сказать, отоварившаяся публика вышла из подземки, вновь придав своему лицу траурный смысл.
       На следующий после похорон день я нырнул в этот переход за сигаретами. Продавец сразу признал во мне вчерашнего нечаянного посетителя и заговорщицки подмигнул: «Я тебе бесплатно буду табак отпускать, только иногда сворачивай вниз поток покупателей, пусть даже они удручены потерей близкого человека!»
       
       Печальный вздох-3
       Гюго был расстроен похоронами Шатобриана, которые ему показались слишком обычными.
       «А мне бы хотелось для Шатобриана по-королевски торжественной церемонии погребения: собор Парижской Богоматери, мантия пэра Франции, мундир академика, шпага дворянина-эмигранта, ожерелье ордена Золотого руна, представители всех корпораций, половина гарнизона под ружьем, задрапированные черным крепом барабаны, каждые пять минут пушечный выстрел — или уж катафалк для бедняков, отпевание в сельской церкви...»
       Не-е-ет, нас так не похоронят — так положено хоронить великих. Иные кончины приравниваются к малозаметному дефолту физического характера: так себе, легкая утруска и усушка семьи или компании...
       Никогда не забуду похорон Арама Хачатуряна. Весь путь от оперной площади до национального пантеона усеян цветами. Ни грана театрализованности — чтобы кумач на рукаве, черный костюм, немигающие глаза. В сцене народного прощания с мастером больше благодарности за деяния, нежели скорби по утрате. И даже в скорби преобладала благодарность: жаль, маэстро уже никогда не порадует наши сердца. А за гробом шли обожатели нежнейшего вальса и огненного танца с саблями — секретари ЦК и небритые кутилы из старых ереванских кварталов.

       
       Вырыли яму одному, а попал в нее совсем другой
       А еще запомнились похороны другого оператора, начавшего карьеру у Довженко. Траурная процессия дошла до кладбища и растеклась на тоненькие ручейки, чтобы, просочившись меж надгробий, добраться до своих углубленных кладбищенских метров.
       Ну, наконец — свежая насыпь, тщательно отделанная утроба земли, гроб уложен, родные интеллигентно переживают горе. Пора сказать слова прощания. Речь доверили видному киноведу. А вот и он, с профилем Мефистофеля и взглядом сатира. Торопится. Всё ближе к могиле. Так. Теперь хорошо бы устроиться на насыпи. Он заносит ногу и... мягко скатывается в глубокую яму.
       Могильное молчание — не то слово. Немолодой киновед пытается самостоятельно выбраться. Куда там! Раз за разом терпит фиаско. Объекты его едкой критики — артисты, режиссеры, операторы и прочая кинобратва — злорадствуют. С озабоченными лицами дают глупые советы... И всё — тихо, как бы не замечая экстремальности случая. Только музыканты давятся от смеха.
       — Да подайте же кто-нибудь руку! — закричал из глубины киновед, не выдержав испытания иллюзией собственных похорон.
       Некролог он прочитал страстно, прочувствованно, на себе ощутив ужас момента. Он был на высоте своего падения.
       
       Не помрешь — так не похоронят
       Современники утверждают, что за гробом Шиллера шли шесть сапожников, за гробом Мюссе — сорок человек. Почти столько же народу сопровождало погребение замечательного американского прозаика Левона-Завена Сюрмеляна в Лос-Анджелесе. А Моцарта хоронили без гроба, в общей могиле с городскими беспризорниками. Что с того? Вон как блестела медь на похоронах наших генсеков! Хоронили почти на «бис».
       Не помрешь — так не похоронят. Вот ведь сколько забавного случается в прощальный час. Стоит ли становиться посмешищем даже на смертном одре? Лучше не давать повода к тому.
       Не умирайте, пожалуйста, не смешите людей!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera