Сюжеты

ДЕФОЛТ ПОСЛЕДНЕГО ОБРЯДА

Этот материал вышел в № 55 от 03 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В мрак траура порой Бог посылает блеск улыбки. Совет: не умирай, чтоб не смешить людей Пожалуйста, не дергайтесь, а честно признайтесь: как вы поступаете, когда у вас во дворе или даже прямо под окнами выставлен гроб? Закрываете ставни,...


В мрак траура порой Бог посылает блеск улыбки. Совет: не умирай, чтоб не смешить людей
       

 
       Пожалуйста, не дергайтесь, а честно признайтесь: как вы поступаете, когда у вас во дворе или даже прямо под окнами выставлен гроб? Закрываете ставни, считая неприличным созерцать чужое горе? Конечно же, нет. Я вижу высунувшегося по корпус человека, с плохо скрываемым интересом следящего за скорбным церемониалом. "Которая вся в черном, поддерживаемая с двух сторон, — видно, убитая горем вдова. А этот со скучающим лицом... Кто бы мог быть? Сын, если дебильный, или зять, если не более чем зять. О, а венков-то сколько! И оркестра целых два — духовой и народников. А вот и Петрос — интересно, кем он приходится покойнику?" Это отрывок из внутреннего репортажа с места события.
       Могут ли быть забавными похороны? Печаль светла, а не смешна. Ведь действо глубоко и, извините, всесторонне печальное. Прощание с человеком, отошедшим в мир иной, душераздирающее зрелище конечного пути — петлял, петлял, да в яму попал. Однако, странное дело, во всякое скорбно-трагическое действительность неожиданно вносит комические нотки. Об этих нотках, прозвучавших в разное время на разных похоронах, — рассказ моего собеседника, известного кинорежиссера Рубена ГЕВОРКЯНЦА

       
       Вечное перо для загробной жизни
       — Мы с приятелем стояли, понурив голову, на панихиде писателя — весьма посредственного, приходящегося отцом нашему другу. Лилась тихая музыка, цветы ложились на гроб, неслышно входили-выходили. Панихида как панихида.
       Но вот к гробу подошел пожилой человек и, как будто обращаясь к усопшему, а на самом деле привлекая внимание печально-чинной публики, громко произнес:
       — Брат, нам не будет хватать твоих новых книг. Хрустального языка! Глубокой мысли! — Он продолжал заводиться. — Искренности чувств! Широты души! Незабываемых образов!
       Тут он перевел дыхание, осмотрелся и уверенно направился к нам. Подойдя вплотную, спросил у моего друга:
       — У тебя ручка найдется?
       Забрав желаемую вещь, вернулся к гробу и на глазах у всех расстегнул пиджак покойника и вложил ручку во внутренний карман:
       — Пиши нам оттуда, брат.
       Перекрестил и покинул комнату.
       — Что он делает? — разволновался владелец ручки. — Это же «паркер» с золотым пером! Мне его тетя прислала из Лос-Анджелеса! Целых 250 долларов стоит!
       Я втянул голову в плечи и шепнул:
       — Тихо, рядом услышат.
       — Хоть бы писать умел! А то морочил голову людям мертворожденными словами!
       — Да успокойся ты, — потянул я его за полы пиджака. — Там твое перо сохранит целомудрие — он же не может им пользоваться. К тому же тебе повезло, что не захватил с собой факс.
       — Тебе всё шуточки, — зашипел он, — а я этим «паркером» ни слова еще не вывел.
       — Слушай, подойди к гробу. Упади на него, содрогаясь от рыданий, и в удобный момент просунь руку и вытащи ручку!
       Очевидно, заметив что-то неладное, к нам подошел сын покойника:
       — Случилось что?
       — Случилось. Тиграна «паркер» дали твоему отцу.
       — Нашел время прикалываться!
       Но по нашим лицам он понял, что все серьезно. Подошел к отцу и достал из его кармана «паркер».
       «Этот?» — спросил он взглядом. «Этот!» — криком закричали глаза владельца.
       
       Печальный вздох-1
       Запись в дневнике классика: «А умер он вовремя, когда уже выдохся и вынужден был признаться, что ему нечего больше сказать. Он умер как раз в том возрасте, в каком умирают женщины, потерявшие способность рожать».
       Есть люди, которые умерли давно, но все еще ходят, шумят, заседают, вещают с трибун... Встречая их, всякий раз хочется перекреститься: не иначе как с того света. Этот писатель скончался лет десять назад, хотя, по совести говоря, никогда им и не был. Хемингуэевская проза — нотопись для джаза, проза Сарояна — мелодия для соло дудука, а мелодию иного сочинения можно отстучать на барабане. Его же книги никак и ни на что не переложимы — выкидыши мыслей и эмоций. А все марает бумагу, будучи хронически беременен глупостями.
       Не всякая смерть скоропостижна, преждевременна, невосполнима — случаются и актуальные утраты, отвечающие, простите, злобе дня.

       
       Ни пуха себе!
       Хоронили известного кинооператора. Режиссер, проработавший с ним не один десяток лет, по бумажке читал прощальное слово: «Твои ленты никогда не померкнут, ибо сняты талантливо и вдохновенно. Прощай, пусть пух будет... Пусть пером станет...»
       Чего-то он не мог разобрать в написанном и на ровном месте стал спотыкаться. В толпе раздались приглушенные смешки. Чуть поодаль стоял сын покойного, который пришел с охотничьим ружьем, чтобы отсалютовать на могиле.
       Режиссер поднял голову и тут же снова уткнулся в текст:
       — Дорогой друг, — мягко и сердечно отредактировал он начало последней фразы, — мы тебя не забудем. Пусть пух и перо... Земля ни пуха...
       Смешки пошли смелее в предвосхищении слова из трех букв — аллитерацией к пуху.
       Оратор остановился, вытер платком запотевший лоб и растерянно оглядел присутствующих. Нервно откашлявшись, начал с предыдущего абзаца, строго следуя тексту:
       — Твои ленты никогда не померкнут, ибо сняты талантливо и вдохновенно. Прощай, друг. — Он затеял новую редакцию, презрев предыдущую — мягкую и сердечную импровизацию. — Прощай, друг, — повторил он с чувством, набирая инерцию, не терпящую косноязычия, — и пусть земля родная в пух и прах...
       В толпе кто-то коротко и внятно хохотнул. Режиссер не сдержался:
       — Да что же это со мной, мать вашу!
       В момент сын взметнулся с места и с криком: «Я его убью! Он и при жизни ненавидел отца, а сейчас издевается!» направил на оратора ружье. Рядом стоящие едва успели выбить его из разгневанных рук.
       
       Печальный вздох-2
       Монтескье, «Персидские письма». Узбек пишет Иббену в Смирну:
       «Когда умирает какой-нибудь вельможа, люди собираются в мечети и над ним произносят надгробное слово, являющееся похвальной речью в его честь, речью, из которой трудно вывести правильное заключение о заслугах усопшего.
       Я бы упразднил все погребальные торжества. Людей следует оплакивать при рождении, а не по смерти. К чему церемонии и вся та мрачная обстановка, которыми окружают умирающего в его последние минуты, к чему даже слезы его родных и горе друзей, как не для того, чтобы еще усугубить ему утрату.
       Мы так слепы, что не знаем, когда нам огорчаться и когда радоваться: мы почти всегда отдаемся ложной печали или ложной радости».
       История повторяется дважды, уверены мудрецы: вначале как трагедия, потом — как фарс. Сюда вписывается, надо полагать, и история человеческой личности: рождение — трагедия, смерть — фарс?

       
       А потом пошел дождь
       Странными были проводы в последний путь старенькой соседки. Как только процессия тронулась, всем стало ясно — пойдет дождь. Бог с ним, с дождем, до катафалка бы донести гроб, метров сто-сто пятьдесят.
       Прошли всего половину пути, и тут ветер завихрился, поднял пыль столбом, и грянул сильный дождь. На первых минутах удалось соблюсти ритм шага, приличествующий невеселому случаю. Но дождь набирал силу. Вот уже дамы раскрыли зонты, мужики подняли вороты плащей, накрыли головы газетами. А те, кто нес гроб с сухонькой старушкой, уже перестали изображать из себя атлантов и имели весьма жалкий вид.
       Через короткое время было принято мужественное, почти богоборческое решение: нырнуть в ближайший подземный переход и переждать там дождь. Опять же чинно спустились вниз. Толпа взяла в плотное кольцо гроб и уперлась взглядом в пол, чутко прислушиваясь к шуму дождя над головой.
       Ливню, казалось, не будет конца. Сколько же можно! Пришедшие отдать дань памяти покойнице потеряли терпение и помаленьку разошлись по подземному пространству. А здесь торговали... Боже, чем только здесь не торгуют: семечки жареные, свежая периодика, свечки, пирожки с рисом, эмиратский ширпотреб, мороженое, цветы, кассеты, суррогатный коньяк, фломастеры, российские спички, турецкие тетради, лимоны из Грузии, армянские сигареты, сухумский паршивый чай в банках, китайские трусы... На одном из подземных перекрестков одноногий аккордеонист растягивал меха: «Несчастным родился, несчастным умру». Кто-то из знакомых окликнул его: «Как живешь?» — «Жил бы хорошо — не сидел бы тут». Которые на плечах гроб держали, попросили замены на время перекура.
       Народ, значит, расползся по этим лавочкам и стал покупать кто что. Бойкая торговля шла эдак с полчаса. Там, наверху, ливень поутих. С позволения сказать, отоварившаяся публика вышла из подземки, вновь придав своему лицу траурный смысл.
       На следующий после похорон день я нырнул в этот переход за сигаретами. Продавец сразу признал во мне вчерашнего нечаянного посетителя и заговорщицки подмигнул: «Я тебе бесплатно буду табак отпускать, только иногда сворачивай вниз поток покупателей, пусть даже они удручены потерей близкого человека!»
       
       Печальный вздох-3
       Гюго был расстроен похоронами Шатобриана, которые ему показались слишком обычными.
       «А мне бы хотелось для Шатобриана по-королевски торжественной церемонии погребения: собор Парижской Богоматери, мантия пэра Франции, мундир академика, шпага дворянина-эмигранта, ожерелье ордена Золотого руна, представители всех корпораций, половина гарнизона под ружьем, задрапированные черным крепом барабаны, каждые пять минут пушечный выстрел — или уж катафалк для бедняков, отпевание в сельской церкви...»
       Не-е-ет, нас так не похоронят — так положено хоронить великих. Иные кончины приравниваются к малозаметному дефолту физического характера: так себе, легкая утруска и усушка семьи или компании...
       Никогда не забуду похорон Арама Хачатуряна. Весь путь от оперной площади до национального пантеона усеян цветами. Ни грана театрализованности — чтобы кумач на рукаве, черный костюм, немигающие глаза. В сцене народного прощания с мастером больше благодарности за деяния, нежели скорби по утрате. И даже в скорби преобладала благодарность: жаль, маэстро уже никогда не порадует наши сердца. А за гробом шли обожатели нежнейшего вальса и огненного танца с саблями — секретари ЦК и небритые кутилы из старых ереванских кварталов.

       
       Вырыли яму одному, а попал в нее совсем другой
       А еще запомнились похороны другого оператора, начавшего карьеру у Довженко. Траурная процессия дошла до кладбища и растеклась на тоненькие ручейки, чтобы, просочившись меж надгробий, добраться до своих углубленных кладбищенских метров.
       Ну, наконец — свежая насыпь, тщательно отделанная утроба земли, гроб уложен, родные интеллигентно переживают горе. Пора сказать слова прощания. Речь доверили видному киноведу. А вот и он, с профилем Мефистофеля и взглядом сатира. Торопится. Всё ближе к могиле. Так. Теперь хорошо бы устроиться на насыпи. Он заносит ногу и... мягко скатывается в глубокую яму.
       Могильное молчание — не то слово. Немолодой киновед пытается самостоятельно выбраться. Куда там! Раз за разом терпит фиаско. Объекты его едкой критики — артисты, режиссеры, операторы и прочая кинобратва — злорадствуют. С озабоченными лицами дают глупые советы... И всё — тихо, как бы не замечая экстремальности случая. Только музыканты давятся от смеха.
       — Да подайте же кто-нибудь руку! — закричал из глубины киновед, не выдержав испытания иллюзией собственных похорон.
       Некролог он прочитал страстно, прочувствованно, на себе ощутив ужас момента. Он был на высоте своего падения.
       
       Не помрешь — так не похоронят
       Современники утверждают, что за гробом Шиллера шли шесть сапожников, за гробом Мюссе — сорок человек. Почти столько же народу сопровождало погребение замечательного американского прозаика Левона-Завена Сюрмеляна в Лос-Анджелесе. А Моцарта хоронили без гроба, в общей могиле с городскими беспризорниками. Что с того? Вон как блестела медь на похоронах наших генсеков! Хоронили почти на «бис».
       Не помрешь — так не похоронят. Вот ведь сколько забавного случается в прощальный час. Стоит ли становиться посмешищем даже на смертном одре? Лучше не давать повода к тому.
       Не умирайте, пожалуйста, не смешите людей!
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera