Сюжеты

РАЗЛОЖЕНЦЫ

Этот материал вышел в № 56 от 07 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В мире все меньше остается загадок, но одна продолжает-таки будоражить мое воображение. Силюсь и не могу смоделировать сознание тех, кто, когда на ТВ проводят опрос, предлагая на выбор: «Поддерживаю… Не поддерживаю… Затрудняюсь с ответом»,...


       

 
       В мире все меньше остается загадок, но одна продолжает-таки будоражить мое воображение. Силюсь и не могу смоделировать сознание тех, кто, когда на ТВ проводят опрос, предлагая на выбор: «Поддерживаю… Не поддерживаю… Затрудняюсь с ответом», дозванивается, чтобы сообщить: затрудняется! Еще, по-моему, иногда и пятерку приплачивает, дабы расписаться в незнании, несостоятельности, неучастии. Похоже на анекдот, который, помню, любил С. Я. Маршак: путешественник объявляет через газеты, что ищет спутника в кругосветный вояж, и на следующее утро его будит дверной звонок. Некто явился, чтобы объявить: он с ним не едет!
       Непонятно, но трогательно — и то и другое. Может, кому-то необходимо хоть так заявить о своем существовании? Я не еду, не умею, не знаю, однако же — есмь!..
       Но растроганности моей хватает не на всех.
       Вы заметили, что среди популярнейших ныне литературно-журнальных жанров — собственные дневники, публикуемые бесперечь? Повлиял, что ль, пример нашумевшего «Дневника» Нагибина, и даже саморазоблачительность не напугала? Причем — добро, когда печатаются дневниковые записи многолетней давности (Мариэтта Чудакова в «Новом мире»); добро, если автор нечто собою представляет… Хотя что говорю? Бывают ли литераторы, признающиеся в обратном? И все же есть рекордсмены. Скажем, Сергей Есин, прозаик и ректор, публикует в «Нашем современнике» дневник 1999 года, вытряхивает свой персональный «сор», и что в нем обнаруживаем?
       К примеру — что ректор и автор, пребывающий в Дании, в командировке, подворовывает за завтраком бутерброды, «экономя деньги, потихоньку» (впрочем, виноват: дело если и не святое, то освященное традицией российских туристов). Или — удовлетворение от того, что референт постарался в уборке его ректорского кабинета. Ну и масса всяких мелких гадостей литераторского быта.
       Впрочем, есть и открытия. Даже озарения. Приятные, как знакомство с Лимоновым: «Крепкий и толковый мужик. …Хорошо возбуждало нашу молодую публику». (Представляю!) Неприятные — зато какие! По эксклюзивнейшей информации, переданной одним датчанином (кстати: несколько зная Данию и датчан, могу оценить, сколь непросто было отыскать такого и, стало быть, как искателю повезло), в окружении Клинтона — обилие «людей еврейской национальности». И сам Клинтон — того! И даже Олбрайт (кто б мог подумать?). И, не поверите, Моника!.. «Воистину, общаясь с людьми за границей, узнаешь много головокружительно нового».
       Правда, за информацией этого рода ректору не обязательно было кататься в чужие края: мог бы перелистать любой номер журнала, в котором печатается. Да и зачем скромничать — сам разве не знаток? Вот он встречает в газете письмо группы интеллигентов — об антисемитизме, об угрозе фашизма и сталинизма, о «попытках подкрасить языческую коммунистическую идеологию православием»; перечисляет подписи, среди них — Приставкина, Бориса Васильева — и задает прелестный вопрос: «Почему евреям так нехорошо от православия?»
       (Анатолий Игнатьич, — обращаюсь к Приставкину. — Чего ж так долго таился? Колись!)
       Ладно. Евреи евреями — тема, конечно, волнующая, — но каков стимул публикации в целом, включая утаенные датские бутерброды? «Был В. И. Гусев. Он издал свои дневники за 93-й год. Я сунул в них нос и позавидовал. Все чрезвычайно просто».
       А то! Еще бы не просто! Донельзя!..
       Да, да, был у нас «почти гениальный» (определение Горького) Василий Васильевич Розанов с его «Опавшими листьями» и «Уединенным», в которых домашность, сугубая частность мысли подчеркивалась указаниями, где она соизволила явиться: «за вечерним чаем», «умываясь утром», «в кабинете уединения»… Вот уж действительно — «Уединенное»! И «почти гениальность» заставила Розанова осознать: «…Во мне происходит разложение литературы, самого существа ее…»
       А мы? Прочел в «Дружбе народов» высказывания ближнего иностранца, аттестованного как «Дмитрий Галковский украинской литературы». И, в согласии с аттестацией, этот двойник объясняет, почему в романе Сорокина «Голубое сало» не обойтись было без осквернения тех, кто драгоценен для русской культуры: «Выхода нет. Очень тесен мир. …Только за счет других. А какой объект для расчистки пространства выбрать, будет это… Пастернак или Ахматова, — тут уж каприз… самого автора».
       Теория «расчистки пространства», говоря без затей — людоедства страшнее самого людоедства, как философия погрома разрушительнее самого погрома, но, представьте, на сей раз не хулю того же Сорокина. Не до него. Он — провокатор-застрельщик и как таковой не олицетворяет ползучую массу, которая и сама не признает его своим. Но словесный мусорный оползень, простодушно-стихийно производящий разложение литературы (и неспособный не разлагать: остро недостает таланта как энергии одолевать сопротивляющийся материал), — вот «эстетическое» воплощение того, что так или иначе переживаем все. Общественного безволия. Духовной аморфности. Тупикового и вполне свинского самодовольства. Это нынешняя болезнь общества и его литературы; симптомы могут быть неявны, невнятны, как цитированный смешной дневник, но это и есть печальная гарантия, что болезнь обещает быть затяжной.
       Что остается? Ставить диагноз. Но поверят ли ему сами больные? Тем более, как кто-то заметил, если в жизни шарлатан симулирует болезнь, то в искусстве — несокрушимое здоровье. Абсолютную полноценность…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera