Сюжеты

ЛЮДИ И ВОЛКИ

Этот материал вышел в № 58 от 14 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Кому в степи жить, кому — горбатиться Чего уж скрывать: не хватило мне ковбойской ловкости. Думал, орлом взлечу — да галопом, галопом... В детстве же катался на пони и «Неуловимых мстителей» смотрел. А тут — то ли за стремя зацепился, то...


Кому в степи жить, кому — горбатиться
       
       Чего уж скрывать: не хватило мне ковбойской ловкости. Думал, орлом взлечу — да галопом, галопом... В детстве же катался на пони и «Неуловимых мстителей» смотрел. А тут — то ли за стремя зацепился, то ли гнедой крупом поддал... Пока отряхивал брюки, дружный смех гремел на всю степь.
       Я на них нисколько не обиделся. Во-первых, степняки — народ очень доброжелательный, хотя и ехидный. А во-вторых, чабаны Калмыкии (среди них не только калмыки, но и даргинцы, чеченцы, казахи) с верховой ездой знакомятся намного раньше, чем мы с романами о ковбоях и индейцах.
       Почему бы и не посмеяться?
       Вот когда дойдет до аврала — а это дело в степи привычное — тут уж точно будет не до смеха. Фоменко бы сюда, вот где надо снимать «Экстремальные ситуации»

       

 
       Дяде Саше — отцу Занды Манджиева, управляющего на семейной чабанской точке, та зима запомнилась навсегда, хотя и гуртоправил он уже более сорока лет:
       — Очень хотелось спрятаться, напиться горячего чая и спать. Стена из песка и снега выла, как живая. Овцы и коровы тоже выли — от ужаса. Гуртоправы, кто поопытней, трое суток не слезали с седла, гоняли по степи отары — нужно было спасать скот. Буран срывал крыши. И кошара становилась могилой. Скотина падала и больше не вставала.
       Ураганом беда не закончилась. Будь ты овцой или даже крупным рогатым скотом, а жевать все равно надо. А что жевать? Всегда худо-бедно подножный корм выручал, а где его после бури накопытишь? И животные падали — уже от голода.
       В ту зиму по всей Восточной Калмыкии полегли десятки тысяч овец. Потом из соседнего Ставрополья подкинули тюки перемерзшего фуража — солому напополам со льдом.
       — Я рубил ее топором, — рассказывает дядя Саша. — К концу дня руки отваливались, толку никакого. От соломы одни ошметки, а лед овца не грызет.
       Степь, буран, голод — для москвича, чьи переживания под стихию ограничиваются масштабами давнего турпохода, — это из области ненаучной фантастики.
       И очень сложно понять, что такое работа и жизнь на «Черных землях». Даже если приехать сюда, особенно по весне, когда по двору чинно вышагивают индюки и ласково жарит калмыцкое солнце.
       
       Кому сегодня в степи жить хорошо, так это волкам. Плановые отстрелы прекратились давно. Вертолеты с охотниками не летают. Опытные волкобои либо на печке сидят, либо на трассе или в городе зашибают «копейку».
       Волки обнаглели. И они жить хотят — домашние козы и овцы для них легкая добыча.
       — Волк чувствует, когда человек без оружия, — рассказывают чабаны. — Нападают везде: в степи, у кошары, в кошаре. Сначала появляется разведчик, после этого точно не расслабишься. Круг стая образовывает мгновенно. Режут скот направо-налево, сколько успеют...
       
       Скотокрады — те же волки. Только двуногие. И тоже работают в стае. Одни угоняют, вторые перепродают, третьи держат «крышу». И разведка у воров — тоже будь здоров. Отлажена.
       Потому и хмуро смотрит на свою кошару Хаваш Джабаев, сельхозпроизводитель, если говорить по-современному. Два с лишним года назад в новогоднюю ночь увели у него шестьдесят семь голов племенных овец. Только-только успели закупить.
       Мне, конечно, непонятно, как можно незаметно угнать полсотни голов. Или своим ходом гони, или грузи на скотовоз — но все равно мычать и блеять будут на всю степь. И никто не заметил?
       В ответ только криво ухмыльнулись — в степи лишнего не болтают.
       
       Калмыцкая степь — не Москва и даже не Элиста. Но «люди в сером» — такая же беда, с милицией и здесь шутки плохи. Приехали как-то на точку одного из чабанов. Забрали рацию. И опять уехали, не особенно утруждая себя объяснениями.
       Жалко, что имен я их так и не узнал. А то бы не поленился, нашел бы этих «в сером» и обязательно спросил — на кого, ребята, работаете? Хороши «шуточки» — до центральной совхозной усадьбы километров тридцать по степи будет. А если нагрянут грабители, сколько семья сможет продержаться?
       Потому осторожность чабанов — черта приобретенная, как условный рефлекс.
       — Придешь на точку пешком — тебя хозяева на порог не пустят. По степи пешком ходят только бичи и воры, — авторитетно заявил мне Султан, помощник фермеров Манджиевых.
       — Неужели здесь так много воров? — засомневался я.
       Бичи — бродяги, которые легко теряют паспорта, всю жизнь ищут работу и виртуозно находят водку, мне в степи попадались часто. Но что-то сомнительно, чтобы в этих забытых Богом местах водились настоящие бандиты.
       — К нам даже с автоматами обещали приехать, — все-таки разговорился Занда Манджиев. — Собрали одноклассников, «полчков» (т. е. однополчан. — И. Б.). Чай пили, шесть баранов зарезали. Неделю прождали. Никто так и не приехал.
       
       Есть в Калмыкии и своя «большая дорога» — между калмыцким Артезианом и дагестанским Кумыком. Дорога — сплошные плавуны. Машины пыхтят, а не едут. При всем желании быстрее, чем за двадцать в час, не проедешь. Дал ворваться в кабину — все, сопротивление бесполезно. Ничем не брезгуют — ни скотом, ни индюшатиной, ни арбузами.
       Путем нехитрой арифметики я вычисляю число потенциальных абреков. Взять хотя бы поселок Таван-Гашун, откуда братья Манджиевы.
       Минимум две трети способных к труду жителей поселка сидят без работы. Редко кто находит шабашку или на мотоцикле гоняет по степи сайгаков. Село, как после бомбежки: больницу закрыли, даже дома разбирают и увозят.
       Результат: в поселке из двухсот человек для трех-четырех десятков молодых степняков альтернатива невеселая — если не разбойничать, то спиваться или дуреть от «травки»...
       — Что вы все Илюмжинов да Илюмжинов, — завелся как-то вечером Толя Манджиев. — Благодаря Илюмжинову нас весь мир знает. Мы — малый народ. Нам нельзя без этого. Я с братьями десять лет своим горбом всего добивался. И не хочу, чтобы cюда, как в 1943-м, подогнали студебеккер с автоматчиками и дали двадцать минут на сборы в Сибирь.
       А автоматчиков на джипе, Толя, ты не хочешь? Не говоришь, но ведь лучше меня знаешь, что достаточно сунуть ствол под лопатку — все отдашь, как миленький. Мораль-то у «флибустьеров степи», как у Абдуллы из «Белого солнца»: «Возьми ружье — и сам себе добудешь и коня, и халат».
       
       Так зачем все это? — спросите. Стоп. Если вы никогда не были в степи, это ваши личные трудности. Вот братья Манджиевы, например, большие города еще как видали. Только позаканчивали или побросали свои университеты и — домой, в степь. Для них и календари другие — окот, стрижка овец. И свою жизнь каторгой не считают.
       Отец вышел на пенсию, а Толя и Занда Манджиевы с шестидесяти овец до полутора тысяч поднялись. Плюс сотня-другая коров и бычков. Это, как ни крути, капитал.
       Все как у предков — степных людей. Но... Сегодня из тридцати семей, которые одновременно с Манджиевыми забрали из совхоза свой пай и зафермерствали, на чабанских точках осталось только пять.
       — Нас бросили на выживание. — Анатолий, старший из братьев Манджиевых, знаком с ситуацией лучше, чем любой экономист из республиканского Минсельхозпрода. — С теми, кто выжил, только сейчас начинают разговаривать. Даже дотации какие-то мелкие стали подбрасывать. Но деньги мы и сами заработаем. Сказали бы лучше, сколько республике мяса дать, сколько шерсти — нам же поголовье регулировать надо. Но на власть никакой надежды.
       
       В приволжской Калмыкии, в совхозе «Полынный», живет Мутали Гилимов — более сорока лет разводит верблюдов. Таких хозяйств по пальцам пересчитать — верблюд в России не в моде.
       Хотя верблюжья шерсть — это валюта. Верблюжье одеяло — мечта любой домохозяйки — стоит около трех тысяч рублей. А домохозяек в России немало. И спасатели бы не скупились — спальным мешкам из «верблюжки» в стране постоянных чрезвычайных ситуаций цены нет. Верблюжье молоко — так оно вообще на вес золота.
       Но Мутали Гилимов на миллионера не тянет. От сумы спасает только собственное хозяйство.
       Это мы, столичные жители, привыкшие к красочным упаковкам окорочков или датской свинины, можем позволить себе брезгливо отстраниться, когда под острым ножом захрипит барашек. Или верблюд. А Гилимову не до сантиментов — и внуков кормить надо, и младшего сына-инвалида тоже.
       — Не жалко верблюда забивать? Ведь пока с ним возишься, к нему как к родному привыкаешь.
       Я знал, что спрашивал. Своими глазами видел, с какой любовью Гилимовы ухаживали за ними.
       — Для себя не жалко. А вот когда растишь, кормишь, ухаживаешь, а вор все съедает... Вот тогда жалко.
       
       Прошло всего четыре дня с того момента, как я в степи у кошары Манджиевых под лай волкодавов изучал прибитую на заборе наглядную агитацию времен партийных съездов: «Чем лучше будем работать, тем лучше будем жить». И вот я снова на трассе Элиста — Астрахань.
       Студенты после выходных штурмуют автобусы, а моему попутчику, тоже на первый взгляд степному человеку, спешить некуда. От совхоза, в котором он работал, осталось только гордое имя — «Молодежный». Личных овец собственными руками, да под нож. Жить-то всем хочется. А без денег какая жизнь.
       Таких неприкаянных маячит на дорогах Калмыкии немало. С 1994 года, с тех самых пор, когда пропали 14 миллиардов рублей «шерстяного» кредита. И какая, спрашиваю вас, бывшим теперь уже чабанам Калмыкии разница — разворовали этот кредит или просто просрали по обыкновению, если в те годы триста килограммов уникальной овечьей шерсти обменивали лишь на один мешок сахара? Легче им станет, если узнают, кто получил за кредит «откат», — премьер Черномырдин, глава его аппарата Бабичев или еще кто?
       Прошлое ворошить неохота, но поймите меня правильно. Фермеры, да и совхозные скотоводы времен разворованных кредитов — существа очень уязвимые, как полугодовалые верблюды. Пока горб не вырастет, ничего не стоит околеть. Степняки-то всегда тряслись над верблюжатами: и в дом затаскивали, и шерстяными попонами укрывали.
       С людьми так не возятся.
       
       Зимой, когда наступает время гона, двугорбый верблюд — бактриан — становится неуправляемым. Он ломает загоны, калечит соперников. Инстинкт жизни — ни плеткой, ни пулей его не остановишь.
       Не каждый человек находит в себе силы сломать свой загон. Но по-волчьи выть тоже не хочется.
       Горбатое счастье...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera