Сюжеты

ЛЮДИ И ВОЛКИ

Этот материал вышел в № 58 от 14 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Кому в степи жить, кому — горбатиться Чего уж скрывать: не хватило мне ковбойской ловкости. Думал, орлом взлечу — да галопом, галопом... В детстве же катался на пони и «Неуловимых мстителей» смотрел. А тут — то ли за стремя зацепился, то...


Кому в степи жить, кому — горбатиться
       
       Чего уж скрывать: не хватило мне ковбойской ловкости. Думал, орлом взлечу — да галопом, галопом... В детстве же катался на пони и «Неуловимых мстителей» смотрел. А тут — то ли за стремя зацепился, то ли гнедой крупом поддал... Пока отряхивал брюки, дружный смех гремел на всю степь.
       Я на них нисколько не обиделся. Во-первых, степняки — народ очень доброжелательный, хотя и ехидный. А во-вторых, чабаны Калмыкии (среди них не только калмыки, но и даргинцы, чеченцы, казахи) с верховой ездой знакомятся намного раньше, чем мы с романами о ковбоях и индейцах.
       Почему бы и не посмеяться?
       Вот когда дойдет до аврала — а это дело в степи привычное — тут уж точно будет не до смеха. Фоменко бы сюда, вот где надо снимать «Экстремальные ситуации»

       

 
       Дяде Саше — отцу Занды Манджиева, управляющего на семейной чабанской точке, та зима запомнилась навсегда, хотя и гуртоправил он уже более сорока лет:
       — Очень хотелось спрятаться, напиться горячего чая и спать. Стена из песка и снега выла, как живая. Овцы и коровы тоже выли — от ужаса. Гуртоправы, кто поопытней, трое суток не слезали с седла, гоняли по степи отары — нужно было спасать скот. Буран срывал крыши. И кошара становилась могилой. Скотина падала и больше не вставала.
       Ураганом беда не закончилась. Будь ты овцой или даже крупным рогатым скотом, а жевать все равно надо. А что жевать? Всегда худо-бедно подножный корм выручал, а где его после бури накопытишь? И животные падали — уже от голода.
       В ту зиму по всей Восточной Калмыкии полегли десятки тысяч овец. Потом из соседнего Ставрополья подкинули тюки перемерзшего фуража — солому напополам со льдом.
       — Я рубил ее топором, — рассказывает дядя Саша. — К концу дня руки отваливались, толку никакого. От соломы одни ошметки, а лед овца не грызет.
       Степь, буран, голод — для москвича, чьи переживания под стихию ограничиваются масштабами давнего турпохода, — это из области ненаучной фантастики.
       И очень сложно понять, что такое работа и жизнь на «Черных землях». Даже если приехать сюда, особенно по весне, когда по двору чинно вышагивают индюки и ласково жарит калмыцкое солнце.
       
       Кому сегодня в степи жить хорошо, так это волкам. Плановые отстрелы прекратились давно. Вертолеты с охотниками не летают. Опытные волкобои либо на печке сидят, либо на трассе или в городе зашибают «копейку».
       Волки обнаглели. И они жить хотят — домашние козы и овцы для них легкая добыча.
       — Волк чувствует, когда человек без оружия, — рассказывают чабаны. — Нападают везде: в степи, у кошары, в кошаре. Сначала появляется разведчик, после этого точно не расслабишься. Круг стая образовывает мгновенно. Режут скот направо-налево, сколько успеют...
       
       Скотокрады — те же волки. Только двуногие. И тоже работают в стае. Одни угоняют, вторые перепродают, третьи держат «крышу». И разведка у воров — тоже будь здоров. Отлажена.
       Потому и хмуро смотрит на свою кошару Хаваш Джабаев, сельхозпроизводитель, если говорить по-современному. Два с лишним года назад в новогоднюю ночь увели у него шестьдесят семь голов племенных овец. Только-только успели закупить.
       Мне, конечно, непонятно, как можно незаметно угнать полсотни голов. Или своим ходом гони, или грузи на скотовоз — но все равно мычать и блеять будут на всю степь. И никто не заметил?
       В ответ только криво ухмыльнулись — в степи лишнего не болтают.
       
       Калмыцкая степь — не Москва и даже не Элиста. Но «люди в сером» — такая же беда, с милицией и здесь шутки плохи. Приехали как-то на точку одного из чабанов. Забрали рацию. И опять уехали, не особенно утруждая себя объяснениями.
       Жалко, что имен я их так и не узнал. А то бы не поленился, нашел бы этих «в сером» и обязательно спросил — на кого, ребята, работаете? Хороши «шуточки» — до центральной совхозной усадьбы километров тридцать по степи будет. А если нагрянут грабители, сколько семья сможет продержаться?
       Потому осторожность чабанов — черта приобретенная, как условный рефлекс.
       — Придешь на точку пешком — тебя хозяева на порог не пустят. По степи пешком ходят только бичи и воры, — авторитетно заявил мне Султан, помощник фермеров Манджиевых.
       — Неужели здесь так много воров? — засомневался я.
       Бичи — бродяги, которые легко теряют паспорта, всю жизнь ищут работу и виртуозно находят водку, мне в степи попадались часто. Но что-то сомнительно, чтобы в этих забытых Богом местах водились настоящие бандиты.
       — К нам даже с автоматами обещали приехать, — все-таки разговорился Занда Манджиев. — Собрали одноклассников, «полчков» (т. е. однополчан. — И. Б.). Чай пили, шесть баранов зарезали. Неделю прождали. Никто так и не приехал.
       
       Есть в Калмыкии и своя «большая дорога» — между калмыцким Артезианом и дагестанским Кумыком. Дорога — сплошные плавуны. Машины пыхтят, а не едут. При всем желании быстрее, чем за двадцать в час, не проедешь. Дал ворваться в кабину — все, сопротивление бесполезно. Ничем не брезгуют — ни скотом, ни индюшатиной, ни арбузами.
       Путем нехитрой арифметики я вычисляю число потенциальных абреков. Взять хотя бы поселок Таван-Гашун, откуда братья Манджиевы.
       Минимум две трети способных к труду жителей поселка сидят без работы. Редко кто находит шабашку или на мотоцикле гоняет по степи сайгаков. Село, как после бомбежки: больницу закрыли, даже дома разбирают и увозят.
       Результат: в поселке из двухсот человек для трех-четырех десятков молодых степняков альтернатива невеселая — если не разбойничать, то спиваться или дуреть от «травки»...
       — Что вы все Илюмжинов да Илюмжинов, — завелся как-то вечером Толя Манджиев. — Благодаря Илюмжинову нас весь мир знает. Мы — малый народ. Нам нельзя без этого. Я с братьями десять лет своим горбом всего добивался. И не хочу, чтобы cюда, как в 1943-м, подогнали студебеккер с автоматчиками и дали двадцать минут на сборы в Сибирь.
       А автоматчиков на джипе, Толя, ты не хочешь? Не говоришь, но ведь лучше меня знаешь, что достаточно сунуть ствол под лопатку — все отдашь, как миленький. Мораль-то у «флибустьеров степи», как у Абдуллы из «Белого солнца»: «Возьми ружье — и сам себе добудешь и коня, и халат».
       
       Так зачем все это? — спросите. Стоп. Если вы никогда не были в степи, это ваши личные трудности. Вот братья Манджиевы, например, большие города еще как видали. Только позаканчивали или побросали свои университеты и — домой, в степь. Для них и календари другие — окот, стрижка овец. И свою жизнь каторгой не считают.
       Отец вышел на пенсию, а Толя и Занда Манджиевы с шестидесяти овец до полутора тысяч поднялись. Плюс сотня-другая коров и бычков. Это, как ни крути, капитал.
       Все как у предков — степных людей. Но... Сегодня из тридцати семей, которые одновременно с Манджиевыми забрали из совхоза свой пай и зафермерствали, на чабанских точках осталось только пять.
       — Нас бросили на выживание. — Анатолий, старший из братьев Манджиевых, знаком с ситуацией лучше, чем любой экономист из республиканского Минсельхозпрода. — С теми, кто выжил, только сейчас начинают разговаривать. Даже дотации какие-то мелкие стали подбрасывать. Но деньги мы и сами заработаем. Сказали бы лучше, сколько республике мяса дать, сколько шерсти — нам же поголовье регулировать надо. Но на власть никакой надежды.
       
       В приволжской Калмыкии, в совхозе «Полынный», живет Мутали Гилимов — более сорока лет разводит верблюдов. Таких хозяйств по пальцам пересчитать — верблюд в России не в моде.
       Хотя верблюжья шерсть — это валюта. Верблюжье одеяло — мечта любой домохозяйки — стоит около трех тысяч рублей. А домохозяек в России немало. И спасатели бы не скупились — спальным мешкам из «верблюжки» в стране постоянных чрезвычайных ситуаций цены нет. Верблюжье молоко — так оно вообще на вес золота.
       Но Мутали Гилимов на миллионера не тянет. От сумы спасает только собственное хозяйство.
       Это мы, столичные жители, привыкшие к красочным упаковкам окорочков или датской свинины, можем позволить себе брезгливо отстраниться, когда под острым ножом захрипит барашек. Или верблюд. А Гилимову не до сантиментов — и внуков кормить надо, и младшего сына-инвалида тоже.
       — Не жалко верблюда забивать? Ведь пока с ним возишься, к нему как к родному привыкаешь.
       Я знал, что спрашивал. Своими глазами видел, с какой любовью Гилимовы ухаживали за ними.
       — Для себя не жалко. А вот когда растишь, кормишь, ухаживаешь, а вор все съедает... Вот тогда жалко.
       
       Прошло всего четыре дня с того момента, как я в степи у кошары Манджиевых под лай волкодавов изучал прибитую на заборе наглядную агитацию времен партийных съездов: «Чем лучше будем работать, тем лучше будем жить». И вот я снова на трассе Элиста — Астрахань.
       Студенты после выходных штурмуют автобусы, а моему попутчику, тоже на первый взгляд степному человеку, спешить некуда. От совхоза, в котором он работал, осталось только гордое имя — «Молодежный». Личных овец собственными руками, да под нож. Жить-то всем хочется. А без денег какая жизнь.
       Таких неприкаянных маячит на дорогах Калмыкии немало. С 1994 года, с тех самых пор, когда пропали 14 миллиардов рублей «шерстяного» кредита. И какая, спрашиваю вас, бывшим теперь уже чабанам Калмыкии разница — разворовали этот кредит или просто просрали по обыкновению, если в те годы триста килограммов уникальной овечьей шерсти обменивали лишь на один мешок сахара? Легче им станет, если узнают, кто получил за кредит «откат», — премьер Черномырдин, глава его аппарата Бабичев или еще кто?
       Прошлое ворошить неохота, но поймите меня правильно. Фермеры, да и совхозные скотоводы времен разворованных кредитов — существа очень уязвимые, как полугодовалые верблюды. Пока горб не вырастет, ничего не стоит околеть. Степняки-то всегда тряслись над верблюжатами: и в дом затаскивали, и шерстяными попонами укрывали.
       С людьми так не возятся.
       
       Зимой, когда наступает время гона, двугорбый верблюд — бактриан — становится неуправляемым. Он ломает загоны, калечит соперников. Инстинкт жизни — ни плеткой, ни пулей его не остановишь.
       Не каждый человек находит в себе силы сломать свой загон. Но по-волчьи выть тоже не хочется.
       Горбатое счастье...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera