Сюжеты

«ОТЧЕГО Я СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ТАК ОБЛИВАЛСЯ СЛЕЗАМИ В СНАХ О ШАХМАТОВЕ?»

Этот материал вышел в № 60 от 21 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Только здесь Блок катался по земле от искреннего здорового хохота «Счастливец Блок! От квартиры, в которой он родился, до той, в которой умер, было 15 минут ходьбы...» — писал поэт-эмигрант, досыта хлебнувший «скитаний вечных по земле»....


Только здесь Блок катался по земле от искреннего здорового хохота
       
       «Счастливец Блок! От квартиры, в которой он родился, до той, в которой умер, было 15 минут ходьбы...» — писал поэт-эмигрант, досыта хлебнувший «скитаний вечных по земле».
       Родился действительно в Петербурге.
       Но если и был где-то «счастливцем», то только здесь — в подмосковном и единственном имении деда — ректора Питерского университета Бекетова... В том самом Шахматове, которое он оплакивал ночами страшного восемнадцатого. В Шахматове, которого так много в его стихах, что, попадая в него первый раз, невольно удивляешься: как, оказывается, невелико это местечко...
       И неуверенные детские шаги были сделаны тут — Сашура Блок пошел в полтора года. Неизвестно, что было тому причиной — позднее физическое развитие? Или то, что так неохотно спускали его с рук мать и тетушки...
       Умер в Петрограде.
       Не на излюбленной поляне. Он никогда и не предсказывал окончательно и бесповоротно. В том числе и собственную смерть. Сбылся один вариант — «с необходимостью железной усну на белых простынях...» Но откуда взялась «железная необходимость» в 41-то неполный год? Моцарт и Блок — две загадочные смерти. И если загадка Моцарта родилась на основе написанного о нем, то с Блоком наоборот: несмотря на все прочитанное, так ничего и неясно с его смертью...
       В нынешнем Шахматове почему-то нельзя читать вслух его стихи. Свои же, если б их писать, — тем более. Но его слова или слова о нем постоянно в голове...
       С Чуковским конверты воровали. Зашли вдвоем по делу в какую-то контору в 1918 году. Служащих — ни души, а на столе — драгоценные конверты. Чуковский воровато оглянулся, схватил два и сунул в карман. Блок со смущенной улыбкой наблюдал за ним. «Берите и Вы, Александр Александрович!» — предложил Чуковский (еще бы! — самого Блока, да в подельники...). С той же улыбкой Блок покорно взял конверты и спрятал за пазуху. «Мне показалось, — говорил Корней Иваныч, — он сделал это только потому, что не хотел обидеть меня...»
       Последнее московское (и вообще последнее) выступление Блока. Как бомбист бомбу, футурист Сергей Бобров бросает фразу: «Блок, вы — мертвец! Ваша поэзия умерла!» Скандал. Бушевание. Блок же согласно кивает: «Что ж, Вы правы. Умерла...» А в это время с другого конца Москвы со «всех лодыг» спешат к Блоку на помощь узнавшие о спланированном заранее скандале Маяковский и Пастернак. Не успели.
       «А у меня в имении библиотеку сожгли...» — пожаловался Блок Маяковскому в феврале 18-го.
       Сжечь библиотеку так, чтобы не пострадал весь дом, было невозможно — она находилась на втором этаже. Профессорский внук болезненнее всего воспринял именно потерю библиотеки. Аристократ Блок объяснял гибель усадеб «историческим возмездием». А по ночам плакал по Шахматову.
       Шахматовское имение разрушено полностью. Когда пришло в голову «больному позднему потомству» восстанавливать его — место отыскалось с трудом. Помогла Екатерина Евстигнеевна, женщина 1890 года рождения, в 1906 году работавшая в имении Бекетовых — Блоков. Блоку было 26 лет.
       Прелестное шестнадцатилетнее создание, Катя покорила мужиков — работников шахматовского имения. Они пускались на разнообразные хитрости, лишь бы еще раз полюбезничать с ней. Однажды позвали «помочь пересадить розу» (в бокале золотого, как небо, аи, так сказать!). Катя обрушила на них водопад издевательств и брани. Это слышал Блок, стоявший у тополя. Так и покатился по земле. «Мы очень удивились, — говорила Екатерина Евстигнеевна, — мы думали, он и смеяться не умеет...»
       Может быть, только здесь, в Шахматове, он и был способен кататься по земле от искреннего здорового хохота.
       Почему-то праздники поэзии приурочены к годовщине смерти. Розовые девушки, выясняющие «отчество Блока», вряд ли подозревают, что он был красив и высок. Вполне способные по возрасту это помнить тетеньки — в летящих белых одеждах и кокетливых бантах. Стихи, песни, надрыв… Очень много обожаемых им собак и ни одной ненавидимой кошки.
       Есть, правда, не-ощущение не-присутствия самого Блока. Как будто он так и не смог вернуться.
       Пожалуй, так оно и было. Солнечного, жизнерадостного подмосковного барчука забрал сумрачный, суровый Петербург. Закружил, заставил играть в губительные игры, внушил чувство вины и тоски, измучил, заразил горячечным бредом Белого, сломал жизнь и ему, и «жене, облеченной в солнце», поманил «свежим ветром и музыкой» революции, свел с ума и раздавил.
       Наверное, права Ахматова. «И помнит Рогачевское шоссе/ Разбойный посвист молодого Блока». Они — его современники — и не могли ощущать ничего другого. Тогда еще помнило...
       В чем он был счастливец, так это в том, что знал, не мог не знать, что любим так, как мало кто в жизни: «У него глаза такие, что запомнить каждый должен./ Мне же лучше, осторожной,/ В них и вовсе не глядеть». Влюбиться, видимо, можно было — насмерть, но его любили и без всяких женских чувств — просто по-человечески. Даже Зинаида Гиппиус так и не смогла «невзлюбить» его за оскорбившие ее «Двенадцать».
       «Душа твоя невинна,
       Я не прощу ей. Никогда».
       И все-таки — душа невинна. И руку — «общественно — никогда, лично — да».
       Если бы Ахматова способна была в чем-либо упрекнуть Блока, то «ты пьешь вино, твои нечисты ночи...» — вполне можно принять за обращение к Блоку (Блок, кстати, на это стихотворение отреагировал. Издевательски говорил Чуковскому: «Она, верно, хотела сказать — «твои нечисты ноги!») Алексей Толстой, к слову, посмел в «Хождениях по мукам». Алексей Бессонов — якобы Блок. Тут кстати Ахматова: о какой-то запутанной статье «какого-то» поэта она говорила: «Это он о себе и Пушкине. Только Пушкин совсем не такой».
       Однако были и вино, и проститутки. (Барышня с Невского рассказывала уже после его смерти, как, так и не приступив к делу, уснула одетая на диване. А он пересел к ней, нежно гладил по голове, покачивал. Потом осторожно встряхнул: «Мне пора!», положил 25 рублей и ушел...)
       Не приставала к Блоку грязь. Революция, Гражданская — помимо всего прочего — испорченная канализация, дизентерия, вши, унизительная, физическая грязь. Мариенгоф это наглядно показал в «Циниках». А Блок ходил в белоснежных рубашках...
       На одном из вечеров столкнулись футуристы (новая, грядущая сила...) и приверженцы классики (московская и питерская филологическая профессура, интеллигенция). Маяковский начал так. Поднялся со стула, вышел на сцену и стал коротко тыкать пальцем в профессоров: «Вот этот Коган сказал...» — в сторону ректора Московского университета Петра Семеновича Когана. «А вот этот Коган ему ответил» — в сторону другого профессора. «Но хлеще всех высказался вот этот Коган!» — палец устремлен в сторону профессора филологии Юрия Айхенвальда. Айхенвальд не выдерживает, встает, нервно поправляет галстук: «С вашего позволения, Владимир Владимирович, я не Коган, я — Айхенвальд!» Дальше следует фраза, ради которой, собственно, и был затеян весь этот балаган. Пренебрежительный взмах руки Маяковского и зычное, презрительное: «Все вы... Коганы!»
       Не могу удержаться от смеха. Правда, смешно, если представить во всех движениях и красках. Но стоит вспомнить, ради чего это пересказываю, и смех обрывается...
       «Очкасто-велосипедный» благообразный профессор-интеллигент при вечных галстуке и костюме, Петр Семенович Коган узнал о смерти Блока на улице. И, согнувшись от горя пополам, покатился по земле в безутешных, раздирающих, безудержных рыданиях. Прямо в костюме и галстуке...
       Над Блоком убивались искренне.
       И здесь, в Шахматове, есть именно это — вся бессильная тоска, вся сконцентрированная боль по Блоку, которая изливалась тут тогда, в августе 1921 года. Так что спустя 79 лет в голове: «Блок умер...»
       А прежнего Шахматова, как ни восстанавливай дом и флигель, уже нет. Оно уничтожено. Горят — как ни крути — даже рукописи. Булгаков искал оправданий слабости Мастера...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera