Сюжеты

«ОТЧЕГО Я СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ТАК ОБЛИВАЛСЯ СЛЕЗАМИ В СНАХ О ШАХМАТОВЕ?»

Этот материал вышел в № 60 от 21 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Только здесь Блок катался по земле от искреннего здорового хохота «Счастливец Блок! От квартиры, в которой он родился, до той, в которой умер, было 15 минут ходьбы...» — писал поэт-эмигрант, досыта хлебнувший «скитаний вечных по земле»....


Только здесь Блок катался по земле от искреннего здорового хохота
       
       «Счастливец Блок! От квартиры, в которой он родился, до той, в которой умер, было 15 минут ходьбы...» — писал поэт-эмигрант, досыта хлебнувший «скитаний вечных по земле».
       Родился действительно в Петербурге.
       Но если и был где-то «счастливцем», то только здесь — в подмосковном и единственном имении деда — ректора Питерского университета Бекетова... В том самом Шахматове, которое он оплакивал ночами страшного восемнадцатого. В Шахматове, которого так много в его стихах, что, попадая в него первый раз, невольно удивляешься: как, оказывается, невелико это местечко...
       И неуверенные детские шаги были сделаны тут — Сашура Блок пошел в полтора года. Неизвестно, что было тому причиной — позднее физическое развитие? Или то, что так неохотно спускали его с рук мать и тетушки...
       Умер в Петрограде.
       Не на излюбленной поляне. Он никогда и не предсказывал окончательно и бесповоротно. В том числе и собственную смерть. Сбылся один вариант — «с необходимостью железной усну на белых простынях...» Но откуда взялась «железная необходимость» в 41-то неполный год? Моцарт и Блок — две загадочные смерти. И если загадка Моцарта родилась на основе написанного о нем, то с Блоком наоборот: несмотря на все прочитанное, так ничего и неясно с его смертью...
       В нынешнем Шахматове почему-то нельзя читать вслух его стихи. Свои же, если б их писать, — тем более. Но его слова или слова о нем постоянно в голове...
       С Чуковским конверты воровали. Зашли вдвоем по делу в какую-то контору в 1918 году. Служащих — ни души, а на столе — драгоценные конверты. Чуковский воровато оглянулся, схватил два и сунул в карман. Блок со смущенной улыбкой наблюдал за ним. «Берите и Вы, Александр Александрович!» — предложил Чуковский (еще бы! — самого Блока, да в подельники...). С той же улыбкой Блок покорно взял конверты и спрятал за пазуху. «Мне показалось, — говорил Корней Иваныч, — он сделал это только потому, что не хотел обидеть меня...»
       Последнее московское (и вообще последнее) выступление Блока. Как бомбист бомбу, футурист Сергей Бобров бросает фразу: «Блок, вы — мертвец! Ваша поэзия умерла!» Скандал. Бушевание. Блок же согласно кивает: «Что ж, Вы правы. Умерла...» А в это время с другого конца Москвы со «всех лодыг» спешат к Блоку на помощь узнавшие о спланированном заранее скандале Маяковский и Пастернак. Не успели.
       «А у меня в имении библиотеку сожгли...» — пожаловался Блок Маяковскому в феврале 18-го.
       Сжечь библиотеку так, чтобы не пострадал весь дом, было невозможно — она находилась на втором этаже. Профессорский внук болезненнее всего воспринял именно потерю библиотеки. Аристократ Блок объяснял гибель усадеб «историческим возмездием». А по ночам плакал по Шахматову.
       Шахматовское имение разрушено полностью. Когда пришло в голову «больному позднему потомству» восстанавливать его — место отыскалось с трудом. Помогла Екатерина Евстигнеевна, женщина 1890 года рождения, в 1906 году работавшая в имении Бекетовых — Блоков. Блоку было 26 лет.
       Прелестное шестнадцатилетнее создание, Катя покорила мужиков — работников шахматовского имения. Они пускались на разнообразные хитрости, лишь бы еще раз полюбезничать с ней. Однажды позвали «помочь пересадить розу» (в бокале золотого, как небо, аи, так сказать!). Катя обрушила на них водопад издевательств и брани. Это слышал Блок, стоявший у тополя. Так и покатился по земле. «Мы очень удивились, — говорила Екатерина Евстигнеевна, — мы думали, он и смеяться не умеет...»
       Может быть, только здесь, в Шахматове, он и был способен кататься по земле от искреннего здорового хохота.
       Почему-то праздники поэзии приурочены к годовщине смерти. Розовые девушки, выясняющие «отчество Блока», вряд ли подозревают, что он был красив и высок. Вполне способные по возрасту это помнить тетеньки — в летящих белых одеждах и кокетливых бантах. Стихи, песни, надрыв… Очень много обожаемых им собак и ни одной ненавидимой кошки.
       Есть, правда, не-ощущение не-присутствия самого Блока. Как будто он так и не смог вернуться.
       Пожалуй, так оно и было. Солнечного, жизнерадостного подмосковного барчука забрал сумрачный, суровый Петербург. Закружил, заставил играть в губительные игры, внушил чувство вины и тоски, измучил, заразил горячечным бредом Белого, сломал жизнь и ему, и «жене, облеченной в солнце», поманил «свежим ветром и музыкой» революции, свел с ума и раздавил.
       Наверное, права Ахматова. «И помнит Рогачевское шоссе/ Разбойный посвист молодого Блока». Они — его современники — и не могли ощущать ничего другого. Тогда еще помнило...
       В чем он был счастливец, так это в том, что знал, не мог не знать, что любим так, как мало кто в жизни: «У него глаза такие, что запомнить каждый должен./ Мне же лучше, осторожной,/ В них и вовсе не глядеть». Влюбиться, видимо, можно было — насмерть, но его любили и без всяких женских чувств — просто по-человечески. Даже Зинаида Гиппиус так и не смогла «невзлюбить» его за оскорбившие ее «Двенадцать».
       «Душа твоя невинна,
       Я не прощу ей. Никогда».
       И все-таки — душа невинна. И руку — «общественно — никогда, лично — да».
       Если бы Ахматова способна была в чем-либо упрекнуть Блока, то «ты пьешь вино, твои нечисты ночи...» — вполне можно принять за обращение к Блоку (Блок, кстати, на это стихотворение отреагировал. Издевательски говорил Чуковскому: «Она, верно, хотела сказать — «твои нечисты ноги!») Алексей Толстой, к слову, посмел в «Хождениях по мукам». Алексей Бессонов — якобы Блок. Тут кстати Ахматова: о какой-то запутанной статье «какого-то» поэта она говорила: «Это он о себе и Пушкине. Только Пушкин совсем не такой».
       Однако были и вино, и проститутки. (Барышня с Невского рассказывала уже после его смерти, как, так и не приступив к делу, уснула одетая на диване. А он пересел к ней, нежно гладил по голове, покачивал. Потом осторожно встряхнул: «Мне пора!», положил 25 рублей и ушел...)
       Не приставала к Блоку грязь. Революция, Гражданская — помимо всего прочего — испорченная канализация, дизентерия, вши, унизительная, физическая грязь. Мариенгоф это наглядно показал в «Циниках». А Блок ходил в белоснежных рубашках...
       На одном из вечеров столкнулись футуристы (новая, грядущая сила...) и приверженцы классики (московская и питерская филологическая профессура, интеллигенция). Маяковский начал так. Поднялся со стула, вышел на сцену и стал коротко тыкать пальцем в профессоров: «Вот этот Коган сказал...» — в сторону ректора Московского университета Петра Семеновича Когана. «А вот этот Коган ему ответил» — в сторону другого профессора. «Но хлеще всех высказался вот этот Коган!» — палец устремлен в сторону профессора филологии Юрия Айхенвальда. Айхенвальд не выдерживает, встает, нервно поправляет галстук: «С вашего позволения, Владимир Владимирович, я не Коган, я — Айхенвальд!» Дальше следует фраза, ради которой, собственно, и был затеян весь этот балаган. Пренебрежительный взмах руки Маяковского и зычное, презрительное: «Все вы... Коганы!»
       Не могу удержаться от смеха. Правда, смешно, если представить во всех движениях и красках. Но стоит вспомнить, ради чего это пересказываю, и смех обрывается...
       «Очкасто-велосипедный» благообразный профессор-интеллигент при вечных галстуке и костюме, Петр Семенович Коган узнал о смерти Блока на улице. И, согнувшись от горя пополам, покатился по земле в безутешных, раздирающих, безудержных рыданиях. Прямо в костюме и галстуке...
       Над Блоком убивались искренне.
       И здесь, в Шахматове, есть именно это — вся бессильная тоска, вся сконцентрированная боль по Блоку, которая изливалась тут тогда, в августе 1921 года. Так что спустя 79 лет в голове: «Блок умер...»
       А прежнего Шахматова, как ни восстанавливай дом и флигель, уже нет. Оно уничтожено. Горят — как ни крути — даже рукописи. Булгаков искал оправданий слабости Мастера...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera