Сюжеты

ПОСЛЕДНИЙ ВАГОН

Этот материал вышел в № 61 от 24 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Прибытие «Адмирала Нахимова» в «Курск» Нестерпимо долго телевизор рассказывал эту историю. Как семь мам и пап из Курска (нет, не семь, а шесть, уточняли на бегу, одна мама слегла от горя и не может никуда двинуться) собрались в...


Прибытие «Адмирала Нахимова» в «Курск»
       

 
       Нестерпимо долго телевизор рассказывал эту историю.
       Как семь мам и пап из Курска (нет, не семь, а шесть, уточняли на бегу, одна мама слегла от горя и не может никуда двинуться) собрались в Североморск.
       И как они пришли в курскую администрацию с вещами.
       И как их там не ждали, хотя дело происходило, напомню, на пятые сутки после аварии, и вроде бы не должно было быть странным, что семьям подводников с «Курска» надо помочь.
       Как целую вечность шло совещание за закрытыми дверями.
       Как после совещания начальство развело руками: денег нет, казна пуста, Руцкой в Москве. (Казну, как ядерный чемоданчик, генерал-губернатор везде с собой возит?)
       И вот наконец несчастных родителей отправили.
       В общем вагоне. Прицепном.
       
       Летом два дня в общем грязном вагоне. Не на отдых едут. К горю.
       Нет, я — не о средствах передвижения. А о средствах, которые мы выбираем. Или о средствах, которые выбирают нас.
       Специалисты должны разобраться, правильно или нет искали лодку, быстро или долго спасали.
       Но чем бы ни была вызвана трагедия «Курска», она заставляет задуматься о топографии нашей душевной жизни.
       
       Вспоминаю другой август.
       31 августа 1986 года затонул «Адмирал Нахимов».
       Конечно, пассажирский теплоход, а не подводная лодка, не Северное море, а теплое Черное, и почти рядом с берегом.
       Спасательные работы начались не то что в считанные часы — в считанные минуты.
       Десятки людей остались живы.
       Однако несколько сотен человек погибли.
       И страна тоже пережила психологический шок.
       Я была тогда собкором «Комсомольской правды» и пробыла на месте аварии две недели.
       Кажется, на «Адмирале Нахимове» впервые пали оковы цензуры. Мы писали о раненых и погибших, о неопознанных и опознанных трупах в морге, о самых разных версиях аварии. Журналистам, как и родственникам потерпевших, стала доступна любая информация или почти любая.
       Нет, вы представьте: 1986 год, только что — в апреле — был Чернобыль, и все, что могли и не могли, власти от людей скрывали.
       И вдруг — такая открытость!
       Говорили, что не «вдруг», это побеждают новые силы в Политбюро.
       
       Родственники потерпевших прилетали в Анапу со всего Советского Союза самолетами. (Никаких общих вагонов!)
       В аэропорту их ждали такси и без всяких денег везли в Новороссийск, где тоже никто ни за что не платил — ни за самые первоклассные гостиницы, ни за еду в ресторанах, ни за телефонные переговоры.
       Каждый вечер с людьми встречался председатель правительственной комиссии Гейдар Алиев, и долгие часы подряд терпеливо и участливо выслушивал всех, квалифицированно отвечая на вопросы.
       Но через две недели всё в миг оборвалось.
       В родных редакциях сказали: спасибо, возвращайтесь домой. Наши очередные репортажи были сняты из номеров.
       Никакого внятного объяснения.
       Только — между строк нечто уклончивое: две недели будоражите страну, все прилипли к телевизору, как там «Адмирал Нахимов», что с ним, нельзя так нервировать людей, опять же водолазы гибнут...
       Поисковые работы были остановлены. Хотя высокие чины тысячу раз принародно клялись и божились, что понтонами корабль обязательно поднимут со дна моря, что все тела погибших будут найдены и преданы земле...
       Не случилось.
       И не по технически-аварийным причинам. А — по политическим.
       Говорили, что в Политбюро опять победили старые силы.
       
       Что-то тогда, в августе 1986-го, прервалось из того, что никак прерываться не должно было. А обязано было бы длиться, развиваться, существовать. Быть.
       Но вместо этого — выпадание, очередной прыжок из истории, пропуск, непоправимое опоздание на поезд.
       Философ Мераб Мамардашвили называл Россию Страной Вечной Беременности или Дурных Повторений.
       События удивительным образом как бы происходят, но не совершаются и тем более не завершаются.
       Да, Россия — страна, в которой поистине гуляет гений повторений. Любой год возьмите, и вы увидите, что все то же самое, те же самые дилеммы. Почему?
       А очень просто — НЕ БЫЛО ИСТОРИИ. Не извлекался опыт.
       Поэтому мы и обречены на общий вагон.
       
       Бедность оскорбительна.
       За бедностью — еще чаще, чем за богатством, — может скрываться зло и высокомерие.
       И самое ужасное: бедные наказывают окружающих своей бедностью и несчастностью.
       Но в возлюбленном отечестве не родственники погибших подводников бедны.
       Бедна власть.
       Потому что неустанно создает ситуации, в которых «всегда слишком поздно».
       
       Почему в России нет своих водолазов?
       Наверное, у нас просто не развит спасательный инстинкт.
       Подводников «Курска» спасали хорошо тренированные норвежцы.
       А почему у наших водолазов нет возможностей тренироваться?
       Может, дело не только в физической подготовке.
       Но и в тренированных мускулах души.
       
       Мускулы души не появляются на пустом месте, как-то вдруг, невзначай, сами по себе, на автоматических основаниях.
       Это орган, который возникает в результате деятельности.
       И существует внутри духа.
       В виде особой чувствительности.
       
       Никто из официальных лиц о катастрофе родственникам подводников не сообщил.
       Все узнали о своей беде по телевизору и из газет.
       Начальники страны избегали быть людьми.
       А родственники меж тем бились, колотились, метались, не знали, к каким воротам бежать.
       Почему держали в секрете фамилии членов экипажа? От кого власть скрывала тот злосчастный список, который потом сама продала за 18 тысяч рублей? От НАТО? Прессы?
       Сколько сил ушло на держание секрета! Эти бы силы, да в мирных целях: позвонить родителям, женам подводников, хоть как-то о них подумать, подготовить, успокоить...
       
       Общий вагон — не финансовая проблема. Это — РАЗРЫВ СОЛИДАРНОСТИ.
       
       Достоевский говорил: бесы — это я, и останавливал в себе бесовскую возможность души, которая без такой проделанной работы выплескивается в других людях, в них разыгрывается, если ты в себе ее не остановил. Ведь в каких-то точках должны прерываться акты рождения бесов. Доступная точка — это прервать их в самом себе.
       
       Пока «решался вопрос» с общим вагоном из Курска к «Курску», генерал-губернатор Руцкой блистал отсутствием. А намедни вдруг ликующий появился на экране телевизора.
       …я вместе с писателем Василием Аксеновым организовал фонд помощи родственникам погибших подводников... …в фонд уже перечислили один миллион долларов… все, кому некуда приткнуться, айда ко мне, в Курскую область… устрою, пригрею, обласкаю… а вот кто мешал так же, как мне, поступить губернатору Ленинградской области или Коми... это я, я всех отправил (про общий вагон — ни слова!), все организовал на высшем уровне…
       Какой-то ритуальный бред. Дай Бог, конечно, чтобы все (или хоть что-то) оказалось правдой. Чтобы не пришлось делить на 1000 или 1.000.000.
       Кстати, о миллионах.
       Там, на «Курске», спасали не 118 подводников. А 150 миллионов россиян. (Спасаются те, кто спасает.)
       150 миллионов россиян переживали это горе по кусочкам.
       Горе случилось все сразу, целиком. Но мы проходили его очень медленно, час за часом, от одной программы «Новостей» к другой. И так — десять дней.
       На все реагируя лишь частью своей души.
       Потому что тренированна только часть?
       
       Нас спасают американские доллары и норвежские ключи.
       Французы приезжают из Парижа и бесплатно моют наших бомжей.
       Спасибо всем за это.
       Но почему все время кто-то что-то за нас делает?
       Почему мы что-то недоделываем в себе, что неминуемо остается темным? И не эта ли «личная утемненность» накликивает одну беду за другой?!.
       Я не знаю, какой способ компенсации беды самый совершенный.
       От того, что случилось, становится просто страшно.
       Всё выступило в таком обнаженном виде, что никаких скидок, никаких компенсаций, никаких извинений и никаких алиби не будет достаточно.
       Спасти нас всех может только мужество труда.
       Состоящего в том, чтобы оставаться в долготе человеческого существования.
       Ведь человек — не скорое существо, а именно — долгое. И — наполненное.
       
       Первыми очнулись простые люди.
       Впрочем, как верно заметил один капитан-подводник в запасе, не простые, а нормальные. Или, как ныне говорят, — правильные люди.
       Они стали делать очень нормальные вещи: сами, без чьей-либо подсказки, отрывая от себя последнее, собирали деньги для семей пострадавших, сели за телефоны, что-то узнавали, кого-то утешали, поддерживали.
       И только на одиннадцатый день пришли в себя банкиры, политики и даже президент.
       
       Но поезд из Курска ушел.
       И его последний общий вагон мы не прицепили, а отцепили.
       От себя.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera