Сюжеты

КАК РОЖАЮТ ИСТОРИЮ

Этот материал вышел в № 61 от 24 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Избирательность нашей памяти не случайна. Рискну предположить, что каков человек — такова и его память. Не исключена и вовсе обратная связь: какова память — таков и человек. Ибо личность из тысяч и тысяч лиц, слов, событий и прочего хранит...


       
       Избирательность нашей памяти не случайна. Рискну предположить, что каков человек — такова и его память. Не исключена и вовсе обратная связь: какова память — таков и человек. Ибо личность из тысяч и тысяч лиц, слов, событий и прочего хранит то, что сообразно ей, отвечает ее духу или, как модно нынче говорить, геному. Вместе с тем нас формирует и ведет памятное прошлое — прожитое и пережитое. Мой старший товарищ — академик Национальной академии наук Арам Григорян — натура незаурядная и тонкая на восприятие необычного и талантливого. И смешного тоже, конечно. В академической памяти сохранились интересные встречи и оригинальные персоны. А наблюдательность зафиксировала самобытное и колоритное, вкус и мудрость седин — значимость...
       Прочитайте — убедитесь.
       Иосиф ВЕРДИЯН, наш соб. корр., Ереван

       
       
       Терпи армян — атаманом будешь
       В середине 80-х годов в Ереване проходил всесоюзный «круглый стол», посвященный современной литературе. Я, тогдашний председатель правления Союза писателей Армении, был одним из его организаторов. Съехалось множество гостей со всей страны (сейчас это кажется неправдоподобным и даже фантастическим), а русскую литературу представляло только самое что ни на есть «русское крыло», «коренники»: Белов, Абрамов, Иванов, Можаев. Пять дней и чуть ли не пять ночей длился этот разговор — бурный и временами переливающийся через край. Я к тому же еще и вел этот «круглый стол» и все время находился в страшном нервном напряжении.
       И когда все это благополучно закончилось, мы отправились отпраздновать это событие в Ошакан, в трактир «Мельница».
       В самый разгар веселья я, влекомый какой-то неудержимой силой, неожиданно предложил тост. Вот тут-то, кажется, и началось нечто совсем непредвиденное.
       Тост прозвучал примерно так:
       — Я хочу произнести фантастический и сенсационный тост, только прошу всех терпеливо выслушать меня до конца и ни с чем не спешить, не дослушав меня.
       В 60-е годы ХХ века художественным руководителем московского Большого театра был Евгений Симонов, художественным руководителем московского Вахтанговского (Вахтанговского!) театра был Рубен Симонов, художественным руководителем московского Театра Ленинского комсомола был армянин со странной фамилией Монахов (Тертерян на самом деле), художественным руководителем московского Центрального детского театра был Шах-Азизов.
       Только, ради бога, не подумайте, что это и есть вся фантастика и сенсация моего тоста, — мол, столичный русский театр был отдан на откуп армянам (хотя есть, конечно, в этой странности момент и фантастики, и сенсации). Но вот в те же 60-е годы лучшим специалистом по русской нормативной школьной (школьной!) грамматике был Бархударов (это он приобщал русского ребенка к русскому языку), среди лучших специалистов по нормированию русского литературного произношения (это уже не сам язык, а его звучание — фонетика) был Аванесов, среди лучших специалистов по теории и истории русского поэтического языка (это уже не только русская речь, но и русская художественная речь) был Гаспаров, среди лучших специалистов по русскому литературному языку (а это не только язык, но и вторжение в литературу) был Будагов, среди лучших специалистов (и основателей!) по аппликативной грамматике на материале русского языка был Шаумян, а в когорте лучших исследователей истории русского языка и его словообразования достойное и только ему принадлежащее место занимал Улуханов.
       Выдал я этот текст — и сам же внутренне содрогнулся. Все это можно было назвать чем угодно, но только не традиционным армянским гостеприимством. И тут меня осенила прямо-таки спасительная мысль. Я продолжил свой тост и действительно был спасен:
       — Вам, очевидно, кажется, что я произношу тост за армянский народ. Это вовсе не так. Я пью за великий русский народ, который терпел все эти безобразия.
       Все рассмеялись, и вдруг поднялся Василий Белов (мне в этом даже почудилось нечто угрожающее). Но вот его слова: «Я хотел бы продолжить этот тост и сказать, что русский народ — действительно великий народ, если он влечет к себе эти высокие умы».
       Все кончилось ко всеобщему удовольствию, и все были спасены — и русский народ, и армянский народ, а главное — я.
       
       Струны женской души
       Виктор Шкловский прожил почти целый век и умер (лучше сказать — погиб), упав с лестницы, когда поднимался к книгам в своем рабочем кабинете. Он был редкостным энциклопедистом, его образованность изумляла.
       В одну из наших замечательных бесед он рассказал эту запомнившуюся мне историю.
       «В молодости я был безумно влюблен в женщину неслыханной красоты. А она — как-то даже дразняще — отдавала явное предпочтение другому. И что особенно интересно, этот другой уступал мне абсолютно во всем и даже, можете себе представить, в росте (я подумал, что представить себе это не могу никак, но, конечно, своими мыслями с ним не поделился. — А. Г.). И тогда я прямо на ее глазах поднял его и опустил в струны рояля. Вы не знаете, как она после этого полюбила... его».
       Как ни странно (да и странно ли это вообще?), в эти минуты взгляд его как-то страдальчески горел.
       
       Прощай, немытая Россия!
       В Ереване бурно проходили Всесоюзные Дни литературы. Съехались, как всегда, писатели со всей страны. Среди них было немало наших «интернациональных» друзей. Однажды — кажется, уже за пределами Дней — мы собрались интимной компанией и напропалую разгулялись. И уже поздним вечером завалились на аштаракскую дачу Вардгеса Петросяна, которая напоминала то ли виллу, то ли крепость.
       А в эти самые дни в московской периодике появился цикл рассказов Виктора Астафьева на грузинскую тему. Он вызвал клокочущее негодование. И не только грузин. В этих рассказах, кроме дурного литературного вкуса и откровенной национал-снобистской злобности, проглядывало даже что-то предательское по отношению к друзьям-грузинам, у которых пиршественно и любовно гостил Астафьев, и к грузинам вообще. Словом, это была, извините, мерзость, которая задевала достоинство, может быть, целой нации, тем более что автор был одним из столпов русского почвенничества.
       Когда мы поднимались по крученой лестнице Вардгесовой дачи, я вдруг услышал громкий разговор уже здорово подвыпивших замечательного грузинского поэта и большого нашего друга Джансуга Чарквиани и известного русского поэта, тогдашнего секретаря правления Союза писателей СССР, тоже очень родного нам человека Егора Исаева. Я, естественно, прервал свое неостановимое продвижение вверх, не исключая необходимости миротворческого вмешательства в разворачивавшиеся на крутой лестнице события.
       В ответ на совершенно понятный гнев Джансуга Чарквиани Егор Исаев уже совсем не пьяно, как-то очень успокоительно и вкрадчиво говорил: «Ну что с тобой, дорогой Джансуг, ведь все мы братья, живем под одной крышей и, естественно, можем писать все что угодно друг о друге». И тут Джансуг, совершенно теряя самообладание, прямо на наших глазах с исказившимся от обиды лицом бросил в лицо Егору Исаеву: «А ведь если бы «Прощай, немытая Россия...» написал я, вы меня растоптали бы. Каждый действительно может писать что угодно, но только о себе, а не о других».
       А я, услышав это, мысленно продолжил слова дорогого мне Джансуга почти что словами Бахтина: «Даже если это свои другие, а не чужие другие».
       
       Откуда дети берутся
       В Ереване в дни празднования юбилея Микаэла Налбандяна (потом этот праздник благодаря нашим усилиям прокатился по Москве, Ленинграду и Ростову) гостила большая группа писателей из столиц республик. Я все свое свободное и несвободное время, будучи одним из организаторов торжеств, проводил с Михаилом Дудиным (тогда этот известный поэт был председателем комиссии по армянской литературе Союза писателей СССР), с поэтом и руководителем ленинградской писательской организации Анатолием Чепуровым и живым туркменским классиком Ташли Курбановым.
       Однажды между нами совершенно стихийно завязался абсолютно непристойный даже для мужской компании разговор с пронзительно «открытым текстом» и этаким фаллическим надрывом (инициатором, энтузиастом и исполнителем этого негласно был, конечно, Дудин). Почему-то больше всех и громче всех хохотал Ташли Курбанов.
       Дудин наигранно строго и с каким-то даже укором (кстати, все его пародии были умопомрачительными импровизациями) буквально прошипел: «А у товарища Ташли поискали — не нашли». Мгновенно потеряв чувство юмора, раздосадованный и, кажется, смертельно обиженный Ташли Курбанов стал истерически шарить по своим карманам, извлекая из них фотографии собственных детей. При этом он буквально кричал: «Как это не нашли? У меня восемь детей!» (Ясно, что никто из нас этим похвастаться не мог.) Вся эта сцена, кажется, начисто, раз и навсегда дезавуировала дудинские стихонаветы.
       Дудин же, снова посмотрев на него строго и серьезно, произнес — отстраненно и вместе с тем почти молитвенно — последнюю в этот день импровизацию: «Басмачи нашли Ташли, та-та-тали (простите, не могу иначе. — А. Г.) и ушли». Тут и внутренняя рифма налицо, и басмачи, закончив свои дела, ушли высоко эпически. Это была неповторимая импровизация — искрометно дудинская.
       
       «Как я вам завидую»
       По поводу какого-то очередного, но достаточно торжественного литературного праздника в Ереван, как всегда, съехалось много гостей. Я, пользуясь своей старинной вхожестью в дом Мартироса Сарьяна, повел туда нескольких гостей, среди которых был Евгений Шаблиовский, известный и весьма вельможный литературовед с Украины, любимец Хрущева, академик, лауреат Ленинской премии (это очень важно для моего рассказа; кстати, эта премия была «обрушена» на него именно Хрущевым — за книгу о Тарасе Шевченко).
       Сарьян встретил нас радушно, приветливо и как-то очень по-домашнему гостеприимно. Сарьян поздоровался и познакомился с каждым из гостей в отдельности, а когда очередь дошла до Евгения Шаблиовского (на груди его — очень неосторожно, как сразу же выяснилось — сверкала медаль лауреата Ленинской премии, это была в те годы высшая награда страны в подобных случаях), Сарьян, бережно и трепетно прикоснувшись к медали на груди высокого гостя, как бы лелея ее, опять же в своей комикующей манере стал вопрошающе приговаривать: «А что это у вас такое, что же это все-таки такое? Это так красиво!»
       Шаблиовский в полной растерянности едва смог выговорить, что это медаль лауреата Ленинской премии. Тогда Сарьян снова заговорил с какой-то веселой мрачноватостью, конечно, без тени улыбки на лице: «Что вы говорите, как это прекрасно, как я рад за вас и как я вам завидую». А вконец огорошенный лауреат буквально дрожащими губами пролепетал (хотя это был достаточно дородный мужчина): «Мартирос Сергеевич, ведь эти медали мы с вами получали вместе, в один день — вы и я».
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera