Сюжеты

ОНИ ПОГИБЛИ ЗА РОДИНУ, А НЕ ИЗ-ЗА

Этот материал вышел в № 62 от 28 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Моряки верят в приметы: хуже бабы на корабле могут быть только адмиралы, хуже адмиралов (примета всех времен и народов) — вожди. Плохо поминают Брежнева, Хрущева, несчастье случилось после Горбачева. Страшно боялись, когда приезжал Путин,...


       
       Моряки верят в приметы: хуже бабы на корабле могут быть только адмиралы, хуже адмиралов (примета всех времен и народов) — вожди. Плохо поминают Брежнева, Хрущева, несчастье случилось после Горбачева. Страшно боялись, когда приезжал Путин, почетный подводник.
       На видеозаписи, сделанной за день до выхода «Курска» в последний рейс, — кровавое небо. Не вяло уходящее в море солнце, а ослепительно алый шар и одноцветная красная радуга.
       Именно об этом закате сейчас вспоминают в Видяеве. Вспоминают слишком часто и с каким-то языческим исступлением понижают голос до суеверного шепота.
       Что, скажите, было в этой ситуации большим безумием: глупая надежда или глупое суеверие? Не знаю...
       О затонувшем «Курске» в Видяеве стало известно в пять часов вечера 12 августа. И дня три волновались, конечно, но паники в поселке не было. Ну затонули, ну на глубине 108 метров, так ведь...
       И слушали новости.
       Паника началась, когда... да, точно, когда видяевские мужики записались добровольцами в список спасателей.
       — Охренели, что ли? — начальство, как всегда, было категоричным и невразумительным.
       С тех пор каждый день Видяево будто вымирало. А от хрипящей строчки «услышьте нас на суше» в голову лез кровоточащий закат, а надежда истощалась.
       Когда на четвертый день показали черноморского Путина с вялым интересом к происходящему, а у журналисток-паркетчиц из-под летней одежки высовывались лямки купальников, в Видяеве поняли, что у адмиральского начальства воинской доблести — только что погоны, намертво пришурупленные к плечам.
       В 41-м адмирал Николай Кузнецов наплевал на Сталина с его маниакальной уверенностью в порядочности друга Адольфа. Адмирал тогда фактически приговорил себя, объявив 21 июня по флоту боевую готовность номер один. И в первые дни войны — самые бессильные — не потерял ни одного своего корабля.
       Даже если верить словам Верховного главнокомандующего, что он интересовался ситуацией, звонил и ПРЕДЛАГАЛ посильную — президентскую (!) — помощь, а ее якобы отвергли, то каково им, видяевцам, осознать, что их командиры — трусы? Это как капитан, который с тонущего корабля — вместе с крысами.
       Говорят, адмирал Попов на «Петре Великом» однажды не выдержал, отошел в сторону, сорвал галстук и заплакал. Кого он оплакивал? «Курск» или себя?
       ...Адмирала Кузнецова судили и разжаловали. Уже после Победы.
       У этих отставку не приняли. После катастрофы.
       Их — спасли.
       Они погибли за Родину. Когда услышала в новостях эту фразу, примету нашего времени, невольно усмехнулась. Но тогда я еще не знала дежурного дозиметриста Видяевской губы, где в воде холодного бирюзового цвета швартуются наши секретные подлодки, куда не пускают иностранных журналистов и куда привезли родственников погибших. Их привезли на ту самую «Свирь», которая, по идее, должна была выйти к месту трагедии в Баренцевом море, если бы ребят с «Курска» действительно собирались спасать.
       Дежурного дозиметриста (лодки-то атомные) зовут тетя Таня. Время от времени она достает из кармана синей телогрейки фотографии в полиэтилене и успокоительное. (У кого есть память — должны быть и транквилизаторы.) На фотографии — сын Ромка, свидетель на свадьбе лучшего друга Сережи Тылика. Вот они, в брюках и белых сорочках, между ними — счастливая невеста. Вот обнимают друг друга за плечи, смеются...
       Не бойтесь, Ромка — гражданский. Чтоб его не упекли в армию, тетя Таня здесь и матросит вот уже семь лет из тридцати, что прожила в Видяеве. Погиб Сережа, штурман «Курска». Ромка все время звонит матери и кричит в трубку: «Не верю я!..» Тетя Таня избегает Сережиной матери, лучшей своей подруги, и не может себя заставить зайти к молодой вдове.
       И, может быть, поэтому почти круглосуточно дежурит в избушке дозиметриста, такой старенькой и убогой, что смешит сама мысль о возможности какого-нибудь контроля за радиационным уровнем. Она дежурит в рубке, плачет, подкармливает матросиков и плачет, глотая транквилизаторы. Автоматически протягивает фотографии какому-нибудь родственнику, что забрел в тупой растерянности в будку дежурного, греет кипятильничком воду в пластмассовой кружке, предлагает сахарные шарики и почти бутерброды. Пытается как-то утешить, не замечая, что сама плачет...
       Но это она яростно сказала, что они — их всех она знает — они погибли за Родину. За те самые, вполне реальные здесь, в Видяеве, рубежи, которые надо же кому-то охранять.
       — И погибли не 12 августа. А — вообще, — сказала она, странно уткнувшись взглядом поверх меня.
       — «Курск» — несчастливая лодка, — сказала она еще. — Всегда что-то случалось. Так все неудобно расположено, до приборов просто не доберешься. Даже механиков на «Курск» брали по специальному параметру: тощих... Вот ребяток заставили перед приездом вашим красить ступеньки. Как будто краской можно скрыть эту вечную ржавчину, разорение, свалки, пустующие на берегу здания... А побелили знаете чем? Хлорку развели и побелили, так я — видите, вот тут и тут — уже влезла в нее...
       На темно-синих брюках тети Тани белые пятнышки. Я представила, что€ у ребят с руками... Заходит симпатичный, похожий на актера из фильма «Два капитана» мальчик. Я протягиваю ему пачку «Союза-Аполлона», он брать стесняется, говорит, что курит какую-то особенную «Приму», им выдают по двадцать, кажется, пачек. Докладывает тете Тане:
       — Там одному матросику плохо стало с сердцем, сейчас на «Свири» откачивают. А чего, собственно, хотели... Двое суток вкалывал, красил. Да и друзья у него, четыре земляка, на «Курске»... Угостите чаем, теть Тань.
       Усаживается на кровать. С трудом держится, чтобы не заснуть.
       — Теть Тань! А я, наверное, контракт подпишу, чего там...
       Она молчит. Я не сдерживаюсь:
       — Не страшно разве?
       Лешка тянет с ответом. Наверняка думает о ком-то с «Курска». Точно...
       — С ребятами за два дня до выхода играли в футбол. Там парень... из Воронежа... должен был уехать домой, а его на следующий день перевели на «Курск». Учения ведь, а недокомплект состава... Уехал в отпуск, называется...
       — Вас здесь хорошо хоть кормят? — вдруг задаю глупый-глупый вопрос. Потому что знаю: и десять лет назад здесь кормили так же — мороженая капуста, макароны по-флотски и кофе, приготовленный по рецепту: ложка растворимого порошка на чайник. Правда, еще дают половинку соленого зеленого помидора. Но нам дали свежий. Относительно свежий, конечно.
       — У нас хороший командир, — говорит тетя Таня и улыбается. — Он тут их подкармливает — ну, рыбачит. Когда в море выходим, ловим для губы рыбу. Здесь крабы есть...
       По сопкам вокруг Видяева, находящегося как бы в каменной чаше (поэтому мобильник отсюда не берет), — леса. Не наши, средней полосы, а северные: карликовые березки, тщедушные рябинки, какие-то елочки или невысокая сосна и нежно-розовый вереск... Сейчас самое грибное и ягодное время. Год назад, да что там, еще неделю назад все здесь были заядлыми грибниками и ягодниками. М-м-м, какая же здесь вкусная черника, какие черные от нее руки и рты ребятишек!
       Теперь в лес не ходят даже дети. Они — подрастающая смена отцов-подводников. Всё понимают. Даже когда качаются на дворовых качелях, подвешенных на цепях от якоря. Даже когда глазели на президента, что приехал к Ирине Лячиной, вдове командира «Курска». Они — единственное, что одушевляет теперь Видяево, поселок, помпезно переименованный в город. Но городом он никогда не станет, потому что здесь, на Севере, выгодно быть поселком и получать какой-то там немалый сельский коэффициент к зарплате бюджетника.
       Два десятка пятиэтажек с узкими двойными северными форточками. Номеров и названий улиц нет ни на одном из жилых домов, они только на улице Центральной, где вполне пригодные кирпичные дома теперь брошены с заколоченными окнами, без крыш, облезлые. Когда-то видяевцев переселили отсюда в блочные пятиэтажки, а эти, теплые, кирпичные, нужно было только отремонтировать.
       А у блочных незаделанные стыки, и когда косой зимний ветер — они страшно быстро стынут. Никакое центральное отопление тут не спасет. Тем более что оно практически и не работает. Ну кто повезет в Видяево дорогой мазут? Не техника — выдержат.
       Но у них есть мужики, так мне сказали видяевские женщины. С гордостью.
       — Мужики, — практически похвастались, — они в любом положении что-нибудь смастерят.
       Дело в том, что в Видяеве не просто вода, а дистиллят. Что, спрашивается, придумали? В батарею заливают воды, бросают чуть соли и — кипит водичка, обогревает. Можно туда кипятильник совать, можно еще что-нибудь, лишь бы уследить, чтоб вода не выкипала.
       Теперь на этих мужиков трудно смотреть. Соберутся во дворе, встанут друг против друга и плачут в голос. А так — ходят с бутылками, чокаются бутылками и пьют водку прямо из горла, как дистиллят.
       И еще по поселку все время ездят врачи из «Медицины катастроф», запутавшиеся в абсолютной безадресности здешнего бытия. То и дело останавливают машину, спрашивают, где найти дом номер такой-то. Сами видяевцы недоуменно вертят головой и с любопытством смотрят на свои родные безымянные дома, потом догадаются и спросят, к кому, собственно, едут.
       — А-а-а, знаю, знаю. Она живет вот в этом подъезде, на втором этаже. Сердце, да? У нее ведь сын...
       А в Видяеве еще ходит упорно слух, что надо спасать экипаж другой подлодки — «Даниил Московский». Вместе с «Курском» были на учении. И когда оставшиеся в живых стучали морзянкой: «Нас 28. Вода прибывает», — акустики на «Данииле» ловили SOS. Теперь «Даниила» заперли на другой базе, домой не вернутся, наверное, пока не подпишутся о неразглашении государственной тайны.
       Что у ребят будет с психикой?
       ...Вот и местный гинеколог вышла из недогулянного отпуска и ходит к беременным вдовам. Гинеколог в Видяеве — такая страшная редкость, а она еще и добрая. Здесь вообще получить медицинскую помощь можно только с записочкой главврача госпиталя, если у тебя с ней все на мази. Была одна мама, так чуть ребенка с гнойным гайморитом не потеряла, потому что у нее как раз с главврачом не было все на мази. А роженицам приходится ездить за семьдесят километров в районный центр Колу. Для новой жизни Видяево не приспособлено.
       Здесь не верят в Бога, потому что церковь в бывшем хозтоварном магазине, в который однажды перестали завозить товары.
       Здесь не верят в депутатов, потому что из всех приехала только одна — почему-то из Саратовской области.
       Даже ей, депутату, трудно было взять билет на Мурманск. Была броня на Сочи: у депутатов это главное направление. Спасибо олигарху Гуцериеву — предоставил самолет для родственников погибших.
       Многие из них впервые в жизни сидели в ожидании полета в зале для особо важных персон. По РТР в это время шли новости. Впервые передали, что надежды больше нет. Завыла одна женщина, другая, забегали врачи, запахло корвалолом.
       Кто-то материл Касьянова за безобразно сухое выражение лица.
       Пошла реклама жвачки Орбакайте, переключили на новости НТВ. Там сказали, что надежда еще остается, спасательные работы продолжаются.
       Почему-то теперь заплакали почти все.
       Потом был самолет. Потом — практически президентский кортеж с милицейскими мигалками, когда все встречные машины сворачивали в кювет. Потом — эфэсбэшники, рыскавшие в поисках журналистов, Видяево, Путин.
       Это в «Известиях», кажется, написали, что рейтинг президента непоколебим, как тот памятник, который построят по подписанному Путиным указу «Об увековечении памяти экипажа АПЛ «Курск».
       Здесь не верят журналистам.
       Здесь верят, что пройдет время — и про них забудут.
       В этой стране слишком много боли, а на АПЛ «Курск» погибло всего 118 человек.
       А в Чечне...
       Выстроенная на боли страна, где человеческая жизнь стала пограничным столбиком.
       
       P.S.
       Напоминаем. Самолеты для родственников погибших моряков были предоставлены не руководством ВМФ, а компанией «Славнефть».

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera