Сюжеты

Евгений ЕВТУШЕНКО. КАК НАС ОБУВАЛИ

Этот материал вышел в № 62 от 28 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Это — прямо как с Россией. Хотя нынешняя Россия, пожалуй, меньше походит на выпестованное русской литературой представление о России, чем сам Евтушенко. Он — широк, «всемирно отзывчив», смекалист, простосердечен, но, как бы сказал он сам,...


       Это — прямо как с Россией.
       Хотя нынешняя Россия, пожалуй, меньше походит на выпестованное русской литературой представление о России, чем сам Евтушенко. Он — широк, «всемирно отзывчив», смекалист, простосердечен, но, как бы сказал он сам, — не без лукавинки.
       И не удивительно, что сейчас Евгений Александрович преподает в Америке. Сразу в двух университетах. Тратя на перелет из одного университетского городка в другой пять с половиной часов.
       Не удивительно и то, что, став американским профессором, Евтушенко начал писать мемуарную повесть о своем открытии Америки.
       Вообще мемуары — опасный жанр. А спасает его или безжалостная, «с последней прямотой» (Мандельштам) исповедальность, или хотя бы самоирония.
       Публикуемый сегодня отрывок из новой, не завершенной повести Евтушенко отсутствием самоиронии, безусловно, не страдает.
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       
Евгений ЕВТУШЕНКО
КАК НАС ОБУВАЛИ
Отрывок из новой повести «Город Желтого дьявола»
       

       
       Знаменитый на всю Россию вокальный дуэт — двое невеликих росточком, почти портативных теноров и почти близнецов — вдохновенно исполнял песню военных лет:
       Как-то утром на рассвете
       Заглянул в соседний сад.
       Там смуглянка-молдаванка
       Собирала виноград…
       Их голоса переливались чуть ли не колоратурно: «Клен зеленый... я влюбленный...»
       Четыре коротенькие сдобные ручки простирались, казалось, непосредственно к предмету их обожания, который вырисовывался из песни как нечто черноглазое, в венке из васильков с разноцветными лентами, в белой вышитой крестиком кофте и красных сапожках.
       На самом деле в направлении их рук, воззывающих о взаимности, находилась вовсе не смуглянка-молдаванка, там располагался не кто иной, как заведующий обувной секцией универмага по прозвищу Иосиф Прекрасный.
       Был он по-купидоновски золотокудрявенький по закраинам головы и совершенно лысый в ее середке. Он был поэт-любитель и почти совершенно бескорыстно обувал всю писательско-артистическую Москву. Единственной его корыстью были пропуска на спектакли и концерты, а еще книги знаменитостей с автографами. Если бы эти автографы ему писали ногами, то надписи были бы еще нежнее.
       В Москве тех лет хорошая обувь была дефицитом номер один. Все магазины жили двойной жизнью — прилавочной и подприлавочной. В почти пустых продуктовых магазинах на застекленных прилавках, как последние героические защитники социализма, насмерть стояли лишь таинственные отечественные консервы «Завтрак туриста», бутылки мытищинского уксуса и МЧС российского студенчества болгарские голубцы.
       А с черного хода в необъятных, как Россия, сумках выносили двухкилограммовые жестянки черной икры, редкую ныне, как дореволюционное серебро, сосьвинскую сельдь, когда-то везде валявшиеся, а потом вдруг загадочно исчезнувшие крабовые консервы, золотые слитки астраханских рыбцов и, наконец, палки венгерской и финской салями, несгибаемые, как живые пограничные столбы, приподнимающие по ночам казенные солдатские одеяла где-нибудь на заставе в среднеазиатской пустыне.
       Такой же двойной жизнью жили и универмаги, где манекены в отечественных костюмах были похожи на огородные пугала, где, как мины замедленного действия, стояли самовзрывающиеся телевизоры, где грудами валялись галстуки-самовязы на трусиковых резинках, чернотраурные трусы до колен, почему-то называемые семейными, бюстгальтеры ядовитых расцветок и невероятных размеров, похожие на сдвоенные нагрудные рюкзаки. А с черного хода выносили японские безопасные телевизоры, английские грубоватые на вид и нежные на ощупь отрезы, французские духи, вкрадчиво возбуждающие мужское воображение, и итальянскую обувь на подошве, податливо сгибающейся в дугу.
       Иосиф Прекрасный был последней надеждой Питомца «Совспорта», улетающего на следующий день в Америку. После песни о смуглянке-молдаванке глаза Иосифа Прекрасного наполнились самыми искренними, совсем не торговыми слезами. Но это были и не добродушно-снисходительные слезы мецената, а слезы бывшего юного солдатика пехоты, которого когда-то во время войны впервые поцеловала именно смуглянка, правда, не молдаванка, а украинка, у плетня, где на кольях сушились расписные глиняные глечики. И когда солдатик, неловко обнимая, прижал смуглянку к плетню, один глечик треснул, и его черепки беззащитно захрустели под прошедшими всю пылающую Украину солдатскими сапогами. А теперь на ногах Иосифа Прекрасного, страдающего артритом, были ласково обнимающие распухшие суставы бывшего солдатика, а ныне обувного владыки мокасины перчаточной кожи — неофициальный подарок итальянской фирмы при официальной сделке. А вокальным соусом к этим мокасинам стал знаменитый дуэт, подобострастно исполняющий любимую песню Иосифа Прекрасного в его скромном кабинете заведующего обувной секцией. Времена переменились.
       — Ну что я могу для вас сделать, мои дорогие соловьи? — спросил Иосиф Прекрасный, вытирая слезы одной из самых необъяснимых ностальгий — ностальгии по войне.
       — Ты же знаешь, в чем наша фатальная проблема, Иосиф... — вздохнул наименее толстенький из соловьев. — Она в номере обуви...
       — Насколько я помню, у вас обоих тридцать пятый... — озабоченно поскреб рыжие кудерьки на закраинах Иосиф Прекрасный. — Мучительный номер. То женская, то детская обувь. Что за дискриминация, когда нам, мужчинам, отказывают в праве на грациозную миниатюрность ног!
       — Год назад нам обоим как раз подошли детские лакированные — для торжественных случаев. Но лак уже паутинкой пошел... — жалобно почти пропел наиболее толстенький из соловьев.
       — А кто виноват? — Иосиф Прекрасный укоряюще поднял указательный палец, поросший рыженькой шерстью. — Я еще тогда вам предлагал взять по две пары, а вы отказались.
       — Прошляпили ботиночки, — сумрачно проречитативил наименее толстенький из соловьев.
       — А я однажды проботинил одну шляпу, — обнаружил склонность к лингвистическим пируэтам Иосиф Прекрасный. — Тирольскую. С перышком. А потом увидел ее на голове одного клиента, которая, поверьте мне, не заслуживала такой шляпы... Это перышко до сих пор сидит у меня, как нож под ребрами. Нет, у нас в СССР, если увидишь дефицит, надо его немедленно хватать, как Софи Лорен, чудом очутившуюся с тобой ночью в двухместном купе «Красной стрелы»...
       — А что, с тобой так однажды случилось? — с заискрившимся в глазах завистливым интересом не выдержал молодой человек, страдальчески переминавшийся в ботинках, неумолимо напоминающих о себе постоянной дергающей болью.
       — К сожалению, нет, но если бы случилось, я надеюсь, мы нашли бы с ней общую тему помимо международного положения... — И Иосиф Прекрасный небезлюбовно провел по своим золотым кудерькам игривой ручкой с такими же золотыми кудерьками.
       — А нет у вас женской обуви, которая бы смотрелась как мужская? Вообще-то, такая тенденция наблюдается... — пропел наиболее толстенький из соловьев.
       — Вы правы! — воскликнул Иосиф Прекрасный. — Но проблема в том, что вся женская обувь, которая выглядит как мужская, разобрана самими женщинами.
       — Так что же нам делать? — дуэтом всплеснули ручками оба соловья, взяв самую высокую ноту, на которую они были коллективно способны.
       — Только без паники... — с хитрецой в глазах усмехнулся Иосиф Прекрасный. — Если, как говорят наши враги, советский народ — колосс на глиняных ногах, то кто-то тем более должен об этих ногах заботиться. И почему этот кто-то не я?
       И его глаза, тоже рыженькие, заскользили куда-то к потолку по пирамидам обувных коробок, превративших в закуток изначально просторный кабинет покровителя глиняных ног народа-колосса.
       — Ты длиннее меня — встань-ка на стул, — попросил Иосиф Прекрасный Питомца «Совспорта», что тот исполнительно и сделал. — Видишь там, на самом верху, две коробки? Дотянешься? Давай их сюда... Ух, какая на них пылища...
       Поскольку под рукой не обнаружилось воды, Иосиф Прекрасный роскошным жестом обувного Креза плеснул на носовой платок с монограммой из горлышка стоявшей среди сувениров бутылки «Арманьяка» (отчего оба тенора мучительно переглянулись и вздохнули), а затем с царственной грациозностью стер пыль с обувных коробок. На одной из них оказалась запечатленная химическим карандашом фамилия наименее толстенького, а на другой — наиболее толстенького соловья.
       — А теперь откройте коробки, — сказал Иосиф Прекрасный соловьям с приглашающим жестом факира.
       Соловьи не заставили себя долго ждать и дуэтом ахнули, ибо в коробках были хорошенькие лакированные детские ботиночки тридцать пятого размера.
       — Это те самые вторые ботинки, которые мы по глупости не взяли год назад! — восхищенно воскликнул наименее толстенький соловей.
       — Спасибо, что вы исправили нашу глупость и сберегли их. Теперь хотя бы на год мы спасены, — пропел наиболее толстенький соловей.
       — Как же нам с вами рассчитаться? — кокетливо закатил глазки наименее толстенький.
       — Только через кассу, только через кассу... А вот выйдет ваша новая пластинка — не забудьте меня, — скромно ответил Иосиф Прекрасный.
       — Ну что вы, как можно вас забыть, Иосиф. Конечно. Непременно. Вам первому... — колоратурили соловьи, пятясь к дверям и прижимая к груди обувные коробки, как будто боялись, что их кто-то отнимет.
       — У тебя, как я понимаю, проблема наоборот, — обратился к Питомцу «Совспорта» Иосиф Прекрасный. — Мучаешься со своим сорок седьмым размером? А ты представь, как мучаются те, у кого сорок восьмой или, того хуже, сорок девятый, — и тогда тебе станет легче. Тебе срочно?
       — Срочно. Я в Америку лечу.
       — Что же ты такое плохое сделал, что тебе разрешили?
       — Представь, ничего.
       — Извини. Это я тебе завидую. Кстати, где ты оторвал такой пиджик? Умопомрачиловка! Там в Америке все так и лягут... Ты когда летишь?
       — Завтра.
       — Что же ты раньше не позвонил? Голова не должна забывать, что у нее есть ноги.
       Иосиф Прекрасный сграбастал внутренний телефон:

       Иосиф Прекрасный откинулся на спинку кресла, блаженно закрыл глаза, как будто это не его гость, Так-Сказать-Первый-Поэт, а он сам, бывший рыженький пехотный солдатик, летит не куда-нибудь, а в Так-Сказать-Америку.
       — Слушай, а у тебя там для меня места в самолете нет? — спросил он, не открывая глаз.
       — Меня самого еле выпустили.
       — Это я представляю. Мозги еще не полоскали?
       — Сегодня в шесть вечера всю группу вызвали.
       — А куда, если не секрет?
       — В «Интурист».
       — Ух ты, как интеллигентно. Не в КГБ, не в ЦК... Оттепель, значит. Ну-ну...
       В дверь кто-то поскребся — тихонько, как мышонок.
       — Входите, — царственно пригласил Иосиф Прекрасный.
       — Мы не можем... У нас руки заняты, — раздался жалобный мышиный писк из-за двери.
       Так-Сказать-Первый-Поэт бросился к двери, отворил ее и невольно попятился. С коробками, загородившими их лица, в кабинет вплыли две запыхавшиеся Так-Сказать-Красавицы-Продавщицы, вывалив на пол все их Так-Сказать-Обувные-Сокровища сорок седьмого размера.
       Так-Сказать-Первый-Поэт совсем поник, созерцая представшие перед ним исторические памятники под псевдонимом «советская обувь». Сапоги резиновые до пояса с ушками цвета хаки, незаменимые в трясинах. Сапоги резиновые до колен с ушками телесного цвета. Сапоги кирзовые со швами, похожими на рубцы после операции аппендицита. Черные валяные боты по кличке Прощай, молодость. Ботинки из лягушачье-изумрудного вельвета на кирпичах-подошвах из несгибаемой микропорки. Сандалеты пластиковые, прозрачные, как стрекозиные крылья. Похожие на бронетранспортеры мрачные вездеходы на черной рифленой резине, оставляющие угольные прочерки на полу. Шлепанцы ярко-оранжевого цвета, как будто сшитые из апельсинных корок.
       — А где же импорт? — мрачно спросил Иосиф Прекрасный.
       — Из импортного только вот это... — виновато сказала одна из продавщиц, вынимая из коробки индийские туфли — красные с узорной позолотой, с загнутыми носками, да еще и с кисточками.
       Питомец «Советского спорта» представил себя идущим где-нибудь по Бродвею, что ему вообще было нелегко представить, но когда он к тому же довообразил на своих ногах эти загнутые туфли с кисточками, он расхохотался, несмотря на безвыходность своего положения.
       Иосиф Прекрасный обиженно принял этот смех на свой счет.
       — Ты думаешь, я не посылаю заказов на большие размеры? — оправдывался Иосиф Прекрасный. — Но где-то наверху заказы срезают. Я этим невидимкам ног не измерял, но, думаю, это малоразмерные люди — и моралью, и ногами. А вообще чего ты беспокоишься? Ты в первый же день купишь себе в Нью-Йорке любые корочки, как выражается современная молодежь, унижая великое значение обуви в жизни человека... Доллары-то у тебя есть?
       — Тридцать три доллара на две недели, — постарался тяжело вздохнуть молодой человек, но это у него не слишком получилось, ибо это были первые в его жизни доллары, которые ему довелось держать в собственных руках, и он был счастлив и этим.
       — Негусто... — сказал Иосиф Прекрасный. — А у нас в школе учился один пацан, у которого был настоящий доллар. Бумажный, потрепанный, захватанный, одинокий, но все-таки доллар. Никто не знал — откуда, а пацан никому ничего не объяснял. Но доллар показывал и даже давал потрогать. Только не бесплатно — за рубль. И что ты думаешь — этот один задрипанный доллар превратился в целую пачку хрустящих новеньких рублей. А знаешь, кто был этот пацан?
       — Ты, Иосиф, ты, — улыбнулся молодой человек.
       — Как ты догадался? — польщенно поразился Иосиф и вдруг радостно воскликнул: — Слушай, меня осенило. Примерь-ка мои ботинки, — и деловито начал их стаскивать.
       — А какой у тебя размер? — засомневался молодой человек.
       — Шили по ноге... Вообще-то сорок второй, но у меня одних артрозных узлов номера на три... Кроме того, ботинки мои особые — перчаточной кожи. Из Бергамо! Растянутся по любой ноге, как миленькие.
       Мокасины Иосифа Прекрасного действительно были нежными, как девичьи щеки, но все романтические усилия сделать сорок второй номер сорок седьмым не удались.
       Иосиф Прекрасный расстроился.
       — Ну, может, мы хоть плеснем тебе на дорожку? У меня знаешь что есть? Кизиловая чача. Умопомрачиловка! Только армяне ее умеют делать. Сорок килограмм кизила идет на одну бутылку. Это лишь на золотую или в крайнем случае на серебряную свадьбу. И догадайся, чей это презент? Одного ереванского прокурора. Вот у него проблема так проблема, не то что твоя. Левая нога сорок второго размера, а правая — сорок третьего. Я для него из двух пар обуви одну комбинирую. Ты, кстати, не знаешь кого-нибудь, у кого правая — сорок второго, а левая — сорок третьего? Я бы его на славу отоварил.
       Но тут молодой человек уронил взгляд на часы и обомлел — на его обувную трагедию ушло столько времени, что он рисковал опоздать на промывание собственных мозгов в «Интурист». А без этого промывания — кто их знает! — и заграничный паспорт могли отобрать.
       Молодой человек, извинительно, но отрицательно мотая головой в ответ на протянутую кизиловую чачу в бутылке из-под «бифитера», торопливо бросился в туалет. Но спешка его подвела, и случилось нечто непредвиденное. Когда он с цивилизованностью, соответственной человеку, едущему в Америку, стал мыть руки, вода из-под крана неожиданно ударила с вулканической силой и залила его брюки.
       Молодой человек с ужасом осознал то, что произошло. Он стал похож на описавшегося мальчика. Молодой человек потерял дар речи и, вывалившись из туалета, показал Иосифу Прекрасному глазами на брюки, залитые водой. На «промывании мозгов» в таком виде появляться было нельзя.
       Иосиф Прекрасный со свойственной ему находчивостью оценил ситуацию и решительно начал расстегивать пояс и ширинку.
       — Если тебе не подошли мои ботинки, то пусть хоть мои брюки слетают в Америку.
       Молодой человек, оценив это жертвоприношение, с молчаливой сосредоточенностью тоже начал стягивать с себя брюки.
       На какое-то мгновение во время этого братского обмена штанами они оба остались друг перед другом в одних трусах — Иосиф Прекрасный в импортных, сингапурского шелка, с кокетливыми золотыми петушками на страстном алом фоне и с гульфиком, а молодой человек — в отечественных чернотраурных, до колен, без прорези. И надо же было случиться, что именно в этот момент распахнулась дверь и в ее проеме, узрев ошеломляющую картину с почти очевидным сексуальным подтекстом, застыла продавщица, держа в руках расшитые бисером оленьи якутские унты-снегоступы, и, оправдываясь, виновато пролепетала:
       — Это сорок седьмой номер — честное комсомольское, сорок седьмой...
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera