Сюжеты

ГЕНЕРАЛЫ, ИДИТЕ В БАНЮ!

Этот материал вышел в № 63 от 31 Августа 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Банщик Рамзан знает то, что не знают в Москве, Вашингтоне, Лондоне, Страсбурге — Дайте нам жить, — произносит дедушка Рамзан. У него сильный акцент. Он плохо складывает слова по-русски. Каждое — понимаешь, а все вместе — не совсем. Старик...


Банщик Рамзан знает то, что не знают в Москве, Вашингтоне, Лондоне, Страсбурге
       
       — Дайте нам жить, — произносит дедушка Рамзан. У него сильный акцент. Он плохо складывает слова по-русски. Каждое — понимаешь, а все вместе — не совсем. Старик сам это чувствует и старается обходиться очень короткими фразами, для большей доходчивости долго прилаживая друг к другу увертливые слова чужого языка. Не стесняясь пауз.
       Паузы для Рамзана — лучший переводчик.
       Он очень старается — во что бы то ни стало хочет быть понятым: «Дай-те... Нам... Жить... Я. Так. Думаю».
       (Жаль, есть люди, которые думают не так.)
       И вдруг с места в карьер, возгоревшись и вздыбив брови домиком, повысив голос и постаравшись выпрямить одеревеневшую спину: «Нет! Я. Так. Считаю».

       
       34 года назад, в самом расцвете сил, перепробовав десятки специальностей, Рамзан Хумидов, родом из Шали, отец девятерых детей, ушел в баню. То есть стал заведовать этим скромным предприятием бытового обслуживания на окраине Аргуна.
       Ушел в баню просто человеком — вернулся философом.
       Внешне карьера складывалась просто. 70-е: люди любят Рамзана. 80-е: к нему валом валят. А к середине 90-х и вовсе стало ясно: Аргун без старого банщика Рамзана — город-незавершенка, рама без картины. Рамзан превратился в главного аргунского мудреца. Толкователя жизни — именно так его мне и рекомендовали аргунцы.
       Странно? Неестественно? Ведь не мулла же? Да и старик испуганно загораживает рукой свое красивое лицо от громких слов: мол, ничего я не толкую, я только слушаю... Но, спрашивается, зачем слова, когда ты умен и тонок и тебе уже 75 лет, а ты только и делаешь, что отчищаешь с людей грехи их и муки? Восстанавливаешь баню после очередных бомбежек и опять моешь-скребешь-выпариваешь? Всех. Безотказно.
       Запуганных боевиков.
       Зашуганных российских солдат.
       За рубли — издерганных офицеров, выставляющих дозоры вокруг себя чуть ли не в парилке.
       Отчаявшихся беженцев — бесплатно.
       Полевых командиров, когда выходят те из подполья, —за доллары.
       И всех их, конечно, выслушиваешь — такова уж суть грязного уставшего человека по пути к чистоте. Тянет выговориться. Хоть русский он, хоть чеченец.
       — Чья история в эту войну потрясла вас больше остальных?
       Рамзан смотрит гневно:
       — Как ты могла подумать, что расскажу. Никому не расскажу. У банщика все умирает здесь.
       Показывает глазами на левую сторону груди.
       Каждый преданный своей профессии человек постепенно расплачивается за эту верность собственной внешностью. Рамзан — не исключение. Его глаза печальны всегда, даже когда губы — в улыбке. А когда гневается — остаются добрыми. Это и есть глаза философа. Рамзан вынес столько откровений и тайн, столько чужих трагедий и преступлений погрузил в собственное «я», что ничего не оставалось делать — за невозможностью с кем-либо поделиться этим грузом, — как превратиться в мыслителя.
       И я пользуюсь моментом. Прошу старика об одолжении: не может ли он кое-что важное и мне растолковать? В этой войне так много совершенно непонятного, необъяснимого и нелогичного, окончательно вышедшего из берегов разума...
       Кивает согласно. И профессионально склоняется ко мне: он нужен, значит, весь он только здесь. У Рамзана этот склон-поклон — особый перед человеком, который в нем нуждается. Еще у Рамзана неестественно длинные руки, почти до колен, наверное, от склоненной, вечно сутулой спины, похожей на горбик, — это именно его он пытался выпрямить, подчеркивая особую важность произносимого «Я. Так. Считаю».
       Старик весь в движении вперед, к человеку, которого отчищает. И слушает.
       Вот история на суд Рамзана, которую сама никак не могу раскусить. Хотя вроде бы она и мелкая, деталь, а задела сильно.
       Оказывается, те офицеры, которые дислоцированы в Ханкале на военной базе, сильно недолюбливают тех, чьим местом службы выпал Грозный. Даже больше: недолюбливают — это мягко сказано. Временами люто, до истерик ненавидят.
       Рассказываю банщику эпизод. Возвращаемся на военном грузовике, принадлежащем одной из районных грозненских комендатур, из пригорода в Грозный. Едем колонной, за бронетранспортером, усыпанным бойцами. Включены фары — все, как положено. На блокпостах не имеют права расчленять такие колонны, останавливая какую-либо одну из машин. Или всех вместе, или никого: таково незыблемое правило войны, где объявлена особая охота на военные грузовики.
       Но вот незадача: дорога, тянущаяся вдоль ханкалинской базы, очень узкая. Двум машинам тут не разъехаться, особенно если один — «КамАЗ». Кому на войне уступают дорогу? Очевидно: тем, кто в колонне. По одной причине: если выстроили кого-то в цепочку, значит, того требует боевая целесообразность.
       Движемся. Грузовику перерезает дорогу «таблетка» — рафик. (И «голова» колонны тут же скрывается в глухой ханкалинской пылюге.) Из «таблетки» выпрыгивает разъяренный, в пене, полковник и с диким матом (в переводе: «Как посмел МНЕ не уступить дорогу! Я — заместитель командующего группировки по строительству!») отбирает у водителя документы. А тот реагирует, как дохлый слон: без слов, эмоций и объяснений. Только цедит, отъехав: «Да забери хоть все, тебя в Грозный все равно не заманишь. А мы каждый день по нему ездим и не знаем, вернемся или нет...»
       — Что случилось? Что это с полковником?
       — Штабные, ханкалинские, нас сильно не любят, — объясняет водитель.
       — То есть?
       — Каждый раз, когда надо быть в Ханкале, над нами тут издеваются, как хотят.
       — Но почему? В чем причина?
       — Я не думаю об этом, — отвечает водитель, смотря перед собой. И еще раза два то же самое повторяет, все более бесстрастно чеканя слоги и прокладывая их шекспировскими паузами. — Я. Не думаю. Об этом. Я. Не. Ду-ма-ю. Об. Э-том...
       ...Совсем, как у Рамзана: «Я. Так. Считаю».
       Чем длиннее паузы, тем очевиднее: водитель Костя, конечно, имеет «свой» ответ. Он просто молчит, чтобы не вышло бабьего сведения счетов...
       Вот и вся история. Рамзана она явно не поражает. Он и бровью не ведет, будто и сам ежедневно наблюдает трудные взаимоотношения ханкалинских с грозненскими. Но уводит разговор далеко:
       — Мужчина не любит каждого, кто сильнее его. В ком он чувствует большую силу, чем в себе. Мужчина боится, что это заметят женщины и он будет в тени.
       — Но при чем тут Ханкала и Грозный? «Наша» коллизия?
       — Не спеши. Не суетись. А что это — «коллизия»?
       — Сюжетная линия.
       — А что это такое — сюжетная линия?
       — Ну как люди себя ведут в тех или иных обстоятельствах.
       — Люди себя ведут на войне так же, как не на войне. Это только кажется, что по-другому, что открываются лучшие или худшие качества. А вообще-то, все то же самое. Вот я и говорю: мужчина не любит каждого, кто сильнее и мужественнее его. Те, кто в Грозном, мужественнее тех, кто в Ханкале. Потому что в Ханкале слишком много охраны. С одной стороны, это хорошо — офицеры чувствуют себя спокойнее. С другой стороны, на душе у них нехорошо: они будто на войне, но и не на войне неполноценные. В них каждый знающий может потом пальцем ткнуть: «Ты сидел в Ханкале». Ведь у каждой передовой есть свой тыл. Грозный — это передовая, а Ханкала — ее тыл. Кто был на передовой, у того больше мужества, тому будет больше славы.
       — Но об этом потом, после войны, будут знать только те, кто был на войне. И больше никто.
       — Самое главное — об этом будут знать сами ханкалинцы. И от этого им уже сейчас плохо. Вот и орут на грозненцев. Ханкалинцы ненавидят грозненцев за свой панический страх перед Грозным.
       — А откуда вы все это знаете? Вы бывали на военной базе?
       — Нет. Просто то же самое и с нами, чеченцами. Военные дружно ненавидят нас, чеченцев, за свою боязнь, за свой постоянный страх, когда мы рядом. А боятся потому, что мы оказались сильнее и мужественнее их. Большинство из нас ведь не боится смерти. А когда не боишься смерти, то не боишься жить сейчас в Чечне. Значит, не боишься военных. А они хотят, чтобы мы боялись смерти. Боялись жить в Чечне. Боялись их. Вот поэтому война и продолжается. Несвободные они люди, а мы — свободные.
       — «Назвать тирана тираном всегда было опасно. Но сегодня не менее опасно назвать раба рабом».
       — Что ты там такое говоришь? Повтори. Плохо слышу, — не в первый раз банщик притворяется глухим, когда чего-то не понимает.
       Жалко что ли, повторяю.
       И объясняю, что в Японии в начале века был такой писатель-классик — Акутагава. Это его слова.
       Рамзан приходит в движение. Он заметно волнуется, только не пойму, собственно, почему. Он встает и начинает передвигаться, будто за успокоением, по банным коридорам и переходам — от парилки до бассейна, от душевых до прачечной. Бесшумно — банщик ведь, бестелесно, как бриз, ступая с носка. Это немного похоже на лисий шаг, только уж очень горделивый. Стопа — лисья, а посадка головы — львиная. Наконец, успокоившись, Рамзан останавливает свой тихий бег по банному кругу, и мы опять присаживаемся на край пустого бассейна (сегодня в бане — выходной).
       — А что такое Япония? И кто такой раб?
       — Япония — страна на краю земли, где встает солнце. А раб и есть несвободный человек. А сам Акутагава умер молодым примерно тогда, когда вы, Рамзан, только родились.
       Старик шокирован. У него опять брови — острой крышей.
       — Да? Не обманываешь? Тогда почему он знает все о нашей войне? И о чеченцах?
       — Мудрец был.
       Рамзан — тишайшее создание. Потому что банщик не может быть громким — иначе к нему никто не пойдет. Но тут старик даже голос несколько поднимает. И еще больше сгорбившись, бредет — с носка, из парилки на улицу. Этой ночью его баню опять обстреляли. В который раз слетела часть крыши. Пробита осколками только что оштукатуренная стена.
       — Почему всегда ночью стреляют? Пришли бы днем, посмотрели бы мне в глаза, сказали: «Ты, Рамзан, террорист. Мы тебя — к ответу». А они — ночью... Боятся посмотреть мне в глаза, потому что знают: Рамзан — не бандит, а банщик. А стреляют потому, что несвободные, боятся всех. Особенно боятся ночью — темно у нас очень.
       — Вы так много говорите о смерти, о том, что чеченцы ее не боятся и поэтому с ними сложно справиться... Будто сами себя убеждаете. А не меня...
       — Нет. Я именно тебя убеждаю.
       — Но все равно не сходится: не бояться смерти для человека — это признак психического заболевания!
       — Ты говоришь, что чеченцы — дурачки? Суетишься опять. Не бояться смерти у нас — главное качество мужчины.
       — И что? Когда все это закончится? Вы устали, мы устали? Тысячи могил?.. Может, уже пора начать бояться смерти? В войне участвуют не более пяти процентов чеченского населения, а страдают остальные девяносто пять? — задаю вопрос на засыпку, тот самый, над которым бьются в Кремле, Лондоне, Вашингтоне, Страсбурге. И все не впрок — никто не может ответить, когда в Чечне закончится война.
       Рамзан опять напускает на себя столетнего. Взгляд его мутнеет и рассеивается. Он делает вид, что совсем плохо слышит, видит и ничего не помнит. Выходит, у Рамзана тоже нет ответа на главный вопрос, несмотря на всю его мудрость? Проходит десять безмолвных минут, сижу, как лишняя на чужой свадьбе, и начинает казаться: банщик-философ прекратил всякое сношение с миром, пора уходить восвояси. Тихо пробираюсь к двери. И слышу:
       — Когда захочет наш народ, тогда она и закончится. Не раньше и не позже. Хоть сто тысяч военных, хоть двести...
       И опять Рамзан слышит, видит и все понимает. И даже встает проводить.
       — Ой, осторожно, не вляпайтесь. Тут коровья лепешка... — мы уже метрах в десяти от дверей бани.
       Я точно вижу, что Рамзан услышал мой городской вопль, но все равно вколачивает ботинок прямо в центр той самой кучи. Да с удовольствием, с шиком, с помпой. И приговаривает: «Не этих мин надо бояться».
       В марте вся домашняя скотина банщика погибла при очередном обстреле — шепчут какие-то мужчины. Он очень скучает, а семья, где 16 внуков, теперь живет несытно. Но Рамзан тверд: он все равно моет солдат и беженцев бесплатно.
       Доллары полевых командиров отдает бедным.
       А на офицерские рубли после ночных боев восстанавливает баню.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera