Сюжеты

Рэй БРЭДБЕРИ. ДЖ. Б. Ш., МОДЕЛЬ 5

Этот материал вышел в № 64 от 04 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

С теми, кто моложе, стали происходить вещи, предсказанные в других книгах Брэдбери — в «Марсианских хрониках» и «451О по Фаренгейту». Нет, они не сжигают книг. Но серьезной художественной литературы читают все меньше. Уже в 80-е годы, по...


       С теми, кто моложе, стали происходить вещи, предсказанные в других книгах Брэдбери — в «Марсианских хрониках» и «451О по Фаренгейту». Нет, они не сжигают книг. Но серьезной художественной литературы читают все меньше. Уже в 80-е годы, по статистическим данным, огромное число американцев вообще перестали читать книги, зато 95% семей более четверти свободного времени проводили уставившись в телевизор.
       Кажется, в этом мы успешно догоняем Америку. С запозданием лет на десять.
       Наши пожарные в отличие от коллег из «451О по Фаренгейту» не обливают библиотеки керосином — российские библиотеки периодически загораются сами, поскольку давно влачат нищенское существование, не реконструируются и не ремонтируются.
       «Фантастика, — как-то сказал Р. Брэдбери, — это наша реальность, доведенная до абсурда».
       Рассказ «Дж. Б. Ш., модель 5» продолжает «книжную» тему Брэдбери. Только здесь уже не чтение книг, а общение с писателем (пусть даже — его электронной копией) воспринимается большинством как симптом сумасшествия. И все-таки только такое общение спасительно...
       Этот рассказ совершенно не известен российским читателям. С удовольствием восполняем пробел — благодаря известному переводчику американской литературы Ростиславу Герману.
       Нам также приятно поздравить Рэймонда Дугласа Брэдбери с юбилеем — в конце августа одному из ведущих прозаиков США, доктору литературы, лауреату премий О. Генри, Бенджамина Франклина, премии Американской академии, а также премии Брэма Стокера «за достижения всей жизни», исполнилось 80 лет.
       Мэтр живет в Лос-Анджелесе и продолжает писать. А у нас, слава богу, все еще есть возможность читать.
       Олег ХЛЕБНИКОВ
  
  
Рэй БРЭДБЕРИ

ДЖ. Б. Ш., МОДЕЛЬ 5
       
       – Чарли! Ты куда?
       Члены экипажа, проходя мимо, его окликали.
       Чарлз Уиллис не отвечал.
       Он нырнул в трубу и стал плавно падать сквозь дружелюбно урчащее нутро космического корабля. Падая, он думал: «Уф, наконец-то!»
       — Чак! Куда держишь путь? — услышал он.
       «Чтобы встретиться с мертвым, но живым, — подумал он, — холодным, но теплым; с тем, кто для меня недосягаем, но сам ухитряется дотянуться до меня и меня тронуть».
       — Идиот! Дурак! — послышалось вслед.
       Откликнулось эхо. Он улыбнулся.
       Тут он увидел Клайва, своего лучшего друга, — тот, в другой прозрачной трубе, плыл навстречу. Уиллис отвел глаза, но голос Клайва пропел через похожий на маленькую морскую раковину радиоприемник у него в ухе:
       — Я хочу с тобой поговорить!
       — Потом!
       — А я знаю, куда ты отправился. Глупо!
       И Клайв исчез, а Уиллис все так же медленно падал, и руки его теперь дрожали.
       Подошвы его ботинок коснулись пола. Как всегда, стало до боли радостно.
       Между кожухами, скрывавшими машинное оборудование корабля, петлял узкий проход. «Боже, — подумал он, — да это чистое сумасшествие! Мы в Космосе, в каких-нибудь ста днях пути от Земли, а все уже как с цепи сорвались, почти каждый член экипажа сейчас набирает код на своем личном, предназначенном для любовных ласк аниматронном устройстве, и потом в сомкнувшейся, как створки раковины, кровати оно будет напевать без слов и ласково его касаться. А чем в это время занимаюсь я? А вот чем».
       Уиллис заглянул в небольшое складское помещение.
       Там, в вечном полумраке, сидел старик.
       — Сэр, — позвал Уиллис. — Шоу, — немного подождав, сказал он тихо. — О, мистер Джордж Бернард Шоу!
       Старик будто проглотил некую мысль — глаза его широко открылись. Он обхватил свои костлявые колени и резко рассмеялся:
       — Клянусь богом, я принимаю это все!
       — Что именно вы принимаете, мистер Шоу?
       Голубые глаза мистера Шоу, вспыхнув, обратили свой взгляд на Чарлза Уиллиса.
       — Вселенную! Она мыслит, следовательно, я существую! Значит, я должен принять ее, не так ли? Садитесь.
       Уиллис сел в полутьме прохода и, обняв колени, словно обнял собственную обжигающую радость: наконец-то он снова здесь!
       — Угодно вам, чтобы я прочитал ваши мысли, юный Уиллис, и рассказал, что вы натворили со времени последней нашей беседы?
       — Вы и вправду можете читать мысли, мистер Шоу?
       — Слава богу, нет. Ну не ужасно ли было бы, если бы я, древний, как клинопись, робот-копия Джорджа Бернарда Шоу, знал также, шишки каких способностей у вас на голове, или умел толковать ваши сны? Это было бы непереносимо.
       — Но сами вы разве переносимы, мистер Шоу?
       — Touche!1 Да, кстати, — старик запустил худые пальцы в свою рыжеватую бороду, потом небольно ткнул Уиллиса в бок, — почему, хотелось бы мне знать, вы только один на этом звездном корабле, кто меня навещает?
       — М-м, сэр, видите ли...
       Щеки молодого человека ярко зарделись.
       — А, конечно, я понимаю, — сказал Шоу. — Корабль — это пчелиные соты, и в каждой ячейке — счастливый трутень, а возле него воркует и сюсюкает механическая, ловкогубая, сообразительная игрушка-кукла.
       — Не сообразительная, как правило, а тупая.
       — Вот как? Разумеется. Но не всегда бывает так, как в этот раз. В прошлое мое путешествие капитан пожелал играть в скрэббл, пользуясь исключительно понятиями и именами персонажей из моих пьес. Но вы-то, странный мальчик, почему вы сидите около этой вот страхолюдной развалины? Вас разве не привлекает ласковое и нежное общество там, наверху?
       — Путешествие предстоит долгое, мистер Шоу, два года пути за орбиту Плутона и столько же времени обратно. Для общества наверху времени будет предостаточно. А вот для наших с вами бесед времени всегда будет мало. У меня сновидения козла, но гены праведника.
       — Хорошо сказано!
       Старик легко вскочил на ноги и стал прохаживаться взад-вперед, задирая бороду то в сторону Альфы Центавра, то к туманности в созвездии Ориона.
       — Какое меню у нас сегодня, Уиллис? Может быть, начнем с предисловия к «Святой Иоанне»? Или же...
       — Чак!
       Голова Уиллиса непроизвольно дернулась. Морская раковинка шептала у него в ухе:
       — Уиллис! Это Клайв. Ты опаздываешь на обед. Я знаю, где ты. Я сейчас спущусь. Слушай, Чак...
       Уиллис хлопнул себя по уху. Голос оборвался.
       — Быстро, мистер Шоу! Вы... бегать можете?
       — Может ли упасть с солнца Икар? Вперед! А эти мои худые и длинные, как у кузнечика, ноги догонят и перегонят вас!
       Они побежали.
       Они бросились вверх по винтовой лестнице, а не воспользовались трубой, и уже с верхней площадки, оглянувшись назад, увидели, как в гробницу, где снова и снова оживал мертвый Шоу, нырнула тень Клайва.
       — Уиллис! — донесся оттуда его голос.
       — А пошел он в преисподнюю, — сказал Уиллис.
       Шоу расцвел.
       — В преисподнюю? О, ее я знаю. Пойдемте со мной. Я покажу вам все ее достопримечательности.
       Смеясь, они прыгнули в трубу, и их понесло вверх, как два перышка.
       
       Здесь были звезды.
       Только отсюда ты мог, если у тебя было на то желание, видеть Вселенную и миллиард миллиардов звезд, льющихся и льющихся сквозь нее сливками с невероятных, бросающих вызов воображению молочных ферм богов. Или по-другому: наш Господь занемог и, ворочаясь во сне, опечаленный своим творением, выплескивает из себя эту повергающую в трепет красоту и рождает миры-динозавры, крутящиеся вокруг сатанинских солнц.
       — Все это только у нас в голове, — заметил мистер Шоу, чуть покосившись на своего молодого спутника.
       — Мистер Шоу! Вы читаете мысли?
       — Чушь. Я читаю лица. Всего-навсего. На вашем ясно все написано. Я взглянул — и увидел Иова страждущего, Моисея перед Неопалимой Купиной. Подойдите сюда. Давайте заглянем в Бездну и посмотрим, чем занимался Бог десять миллиардов лет, прошедшие после того, как он столкнулся с самим собой и породил Пространство.
       Они стояли и обозревали Вселенную, считали звезды до миллиарда и дальше.
       — О-о! — простонал вдруг молодой человек, и из его глаз закапали слезы. — Почему я не жил, когда жили вы, сэр? Почему я не знал вас того, настоящего?
       — Самый лучший Бернард Шоу — я, — возразил старик, — одна начинка, и никакой тебе подгорелой корочки. Фрак на человеке лучше самого человека. Держись за фалды, и ты не погибнешь.
       Вокруг простирался Космос, огромный, как первая мысль Бога, глубокий, как его первый вздох.
       Они стояли — один высокий, другой маленький — у обзорного окна, и когда им хотелось увидеть, во всем ее великолепии, туманность Андромеды, им достаточно было нажать кнопку, и электронный глаз, словно втянув туманность, мгновенно ее увеличивал и приближал.
       Напившись звезд, молодой человек перевел дыхание.
       — Мистер Шоу, вы можете сейчас? Скажите это. Ну вы сами знаете, что€ я люблю.
       — Знаю, по-вашему, мой мальчик?
       Глаза мистера Шоу весело сверкнули.
       Весь Космос был вокруг них, вся Вселенная, вся ночь небесного Существа, все звезды и все провалы между звездами, и беззвучно несся своим курсом корабль, а экипаж был занят работой, развлечениями или своими любовными игрушками, и только эти двое стояли, вглядываясь в Тайну, и говорили то, что не могло не быть сказано.
       — Скажите это, это мистер Шоу.
       — Ну что ж...
       Мистер Шоу остановил взгляд на звезде, отстоявшей от них примерно на двадцать световых лет.
       — Что мы такое? — спросил он. — Да всего-навсего чудо энергии и вещества, претворяющих себя в воображение и волю. Невероятно. Жизненная Сила экспериментирует с разными формами. Одна из форм — вы. Еще одна — я. Вселенная собственными криками пробудила себя к жизни. Мы с вами — один из этих криков. Творение ворочается в своей бездне. Мы нарушили его покой, пока в своих грезах искали для себя форму. Пустота заполнена крепким сном, десятью миллиардами умноженных на миллиард и еще раз на миллиард столкновений света и вещества, не ведающих, что они существуют, спящих в движении и движущихся лишь для того, чтобы наконец-то открыть глаза и пробудиться к реальности собственного существования. Среди всего этого мельтешенья и неведенья мы — слепая сила, как Лазарь карабкающаяся из могилы в миллиард световых лет глубиной. Мы взываем к себе. Мы говорим Жизненной Силе: Лазарь, восстань из гроба. И вот так Вселенная, в бесконечности смертей, тянется неуклюже сквозь Время, чтобы нащупать свою плоть, и обнаруживает, что ее плоть — мы. Мы находим путь к ней, она — к нам, и оказывается, что она для нас так же прекрасна, как прекрасны для нее мы, потому что мы и она — Одно.
       Мистер Шоу повернулся и посмотрел на своего молодого друга.
       — Вот вам, пожалуйста. Теперь довольны?
       — Еще бы. Я...
       Молодой человек умолк.
       Позади них, в дверях комнаты обзора, стоял Клайв. Издалека, из маленьких кают, где члены экипажа играли со своими огромными куклами в любовные игры, доносилась пульсирующая музыка.
       — Так-с, — сказал Клайв, — что здесь происходит?
       — Что происходит? — непринужденно подхватил Бернард Шоу. — Да всего-навсего столкновение двух энергий, вызванное смущающими недоумениями. Это вот хитроумное приспособление, — он дотронулся до своей груди, — выражает заложенные в компьютер мнения. А вон то генное скопление, — он кивнул на своего молодого друга, — откликается пылкими, милыми и искренними мнениями. Что, хотите вы знать, получается в итоге? Намазанный на сухое печенье и запиваемый морями чая пандемониум.
       Как на шарнире, голова Клайва повернулась к Уиллису.
       — Черт подери, да ты свихнулся! Ну и хохоту было за обедом, ты бы только слышал! Что вас со стариком водой не разольешь и все болтаете — вот над чем смеялись. Все болтаете и болтаете! Слушай, идиот, через десять минут твоя вахта. Смотри не опоздай! О, Боже!
       И дверной проем опустел. Клайв исчез.
       Молча Уиллис и мистер Шоу поплыли по трубе назад, к складу за огромными машинами.
       Старик снова сел на пол.
       — Мистер Шоу, — Уиллис тряхнул головой, негромко фыркнул, — черт знает что. Почему вы кажетесь мне более живым, чем все, кого я знаю?
       — Ведь вас, мой дорогой юный друг, — ответил очень мягко старик, — более всего, насколько я понимаю, согревает тепло Идей? А я — ходячий памятник понятиям, я — филигранные барельефы мысли, я — электронная одержимость загадками философии и бытия. Вы любите понятия. Я — их вместилище. Вы любите, когда в ваших снах есть движение. Я двигаюсь. Вы любите болтовню и краснобайство. Я — непревзойденный краснобай и болтун. Вместе мы разжевываем Альфу Центавра и выплевываем всечеловеческие мифы. Мы мусолим во рту хвост кометы Галлея и мучим Конскую Голову2, пока она не закричит не своим голосом: «Дядя!» и не перестанет противиться нашей воле творить. Вы любите библиотеки. Я — библиотека. Пощекочите мне бока, и я изрыгну мелвилловского Кита, Призрачный Фонтан3 и все прочее. Пощекочите мне ухо, и своим языком я выстрою «Республику» Платона, вы будете управлять ею и в ней жить. Вы любите игрушки. Я — Игрушка с большой буквы, чудесная забава, заложенный в компьютер...
       — ...друг, — договорил тихо Уиллис.
       Не пламя, а тепло было во взгляде, которым ответил ему мистер Шоу.
       — Друг, — повторил за Уиллисом он.
       Уиллис повернулся, собираясь уйти, но остановился и посмотрел снова на странную старческую фигуру, сидевшую в полутьме, прислонившись к стене склада.
       — Я... боюсь уходить. Иногда мне кажется, будто с вами может что-то случиться.
       — Я уцелею, — задиристо сказал Шоу, — если вы предупредите своего капитана, что приближается огромный метеорный рой. Нужно, чтобы он изменил курс на несколько сот тысяч миль. Договорились?
       — Договорились.
       Но все равно Уиллис не уходил.
       — Мистер Шоу, — проговорил он наконец, — чем вы заняты, когда мы, остальные, спим?
       — Чем занят? Ну и вопрос! Слушаю камертон. Потом пишу симфонии, которые слышу только я.
       Уиллис исчез.
       В темноте, один, старик уронил голову на грудь. Улей темных пчел ласково загудел под его сладким, как мед, дыханием.
       
       Четырьмя часами позднее Уиллис, уже после вахты, вошел на цыпочках в свою каюту.
       Там, в полумраке, его ждал рот.
       Рот Клайва. Этот рот облизал языком губы и зашептал:
       — Говорят все до единого, что ты ведешь себя как дурак, ходишь к интеллектуальным мощам, которым уже двести лет, — ты ходишь, ты. Господи, да ведь завтра придет психомедик и сделает рентгеновский снимок твоей глупой башки!
       — Лучше это, чем то, что делаете вы каждую ночь с вечера до утра.
       — Мы занимаемся собой.
       — Тогда почему вы мешаете заниматься собою мне?
       — Потому что твое поведение противоестественно, — язык обежал губы. — Нам тебя не хватает. Вчера вечером мы свалили посреди бесильни в кучу все роскошные игрушки и...
       — Я не хочу этого слушать!
       — Тогда, — сказал рот, — не спуститься ли мне к твоему другу, старому джентльмену, и не рассказать ли все ему?
       — Не смей даже подходить к нему!
       — Может, и подойду, — губы в полумраке двигались. — Стоять все время около него ты не будешь. А что если в одну из ближайших ночей, когда ты будешь крепко спать, кто-нибудь с ним... что-нибудь сделает? Сделает из его электронного мозга яичницу-болтунью, и тогда вместе «Святой Иоанны» ты услышишь от него водевили. Вот так-то. Подумай. Дорога длинная. Людям скучно. Такая шутка — да они миллион дадут, только бы увидеть, как ты лезешь на стенку. Поразмысли, Чарли. Давай играть с нами.
       Закрытые глаза Уиллиса метнули пламя.
       — Если хоть кто-нибудь дотронется до мистера Шоу, пусть пеняет на себя — убью!
       Впившись зубами в свою сжатую в кулак руку, он резко повернулся на бок.
       Рот Клайва все еще двигался в полутьме.
       — Убьешь? Ну-ну. Жаль. Приятных снов.
       Через час, оглушив себя двумя таблетками, Уиллис провалился в сон.
       
       Среди ночи ему приснилось, что сжигают на костре добрую святую Иоанну, а потом охваченная пламенем девушка вдруг превратилась в старика, крепко связанного веревками и лозами, но стоически переносящего муки. Борода старика была огненно-красной еще до того, как пламя ее достигло, а ясные голубые глаза, не видя огня, неотступно и яростно смотрели в Вечность.
       — Отрекись! — закричал чей-то голос. — Признайся и отрекись!
       — Признаваться не в чем, следовательно, нет нужды в отречении, — негромко сказал старик.
       Языки пламени, подобно обезумевшим горящим мышам, прыгали вверх по его телу.
       — Мистер Шоу! — не своим голосом закричал Уиллис.
       Миг — и он проснулся.
       Мистер Шоу!
       В каюте царило молчание. Клайв спал.
       На лице его была улыбка.
       Такая, что Уиллис вскрикнул и отпрянул назад. Оделся. Бросился вон из каюты.
       Как осенний лист, плавно падал он по трубе, старея и тяжелея с каждым невыносимо долгим мгновением.
       В том углу склада, где «спал» старик, царила мертвая тишина.
       Уиллис наклонился. Его руки дрожали. Наконец он дотронулся до старика.
       — Сэр?..
       Тот не пошевельнулся. Не ощетинилась борода. Не зажглись голубым пламенем глаза. И не открылся извергнуть благопристойные кощунства рот...
       — О, мистер Шоу! — простонал Уиллис. — Вы мертвы, о Боже, на самом деле мертвы!
       О машине говорили, что она мертва, когда она не могла вымолвить ни слова, когда у нее не рождались электрические мысли, когда она не двигалась. Грезы и философские системы, леденея, покоились теперь в сомкнутых устах старика.
       Уиллис перевернул тело на одну сторону, потом на другую: нет ли где пореза, раны, ушиба?
       Впереди годы, долгие годы пути, но уже без мистера Шоу — не с кем теперь прохаживаться, не с кем болтать взахлеб, не с кем посмеяться. Куклы на полках склада, о да, на койках поздней ночью — те будут смеяться странным, записанным на пленку смехом, и странно, механически двигаться, и повторять глупые слова, произносившиеся в тысячу ночей в тысяче миров.
       Он будет один. Он пропадет.
       — О, мистер Шоу, — сказал он наконец негромко. — Кто с вами это сделал?
       — Глупый мальчик, — прошептал голос мистера Шоу в его памяти. — Ведь ты знаешь, кто.
       — Да, знаю, — подумал Уиллис.
       Он прошептал чье-то имя и бросился из склада.
       
       — Это ты убил его, будь ты проклят!
       Уиллис сорвал с Клайва одеяло, и мгновенно Клайв, как робот, открыл широко глаза. Улыбка оставалась прежней.
       — Нельзя убить неживое, — сказал Клайв.
       — Сукин сын!
       Он ударил Клайва в лицо, и Клайв, вскочив на ноги, как-то странно, истерически хохоча, стал вытирать с губ кровь.
       — Что ты с ним сделал? — закричал Уиллис.
       — Ничего особенного, только...
       Но тут их разговор прервался.
       — Все по местам! — раздалась команда. — Грозит столкновение!
       Послышались звонки. Завыли сирены.
       Оторванные от взаимной ненависти, Уиллис и Клайв, ругаясь, бросились снимать со стен каюты аварийные шлемы и скафандры.
       — Ч-черт, о, ч-черт, о, ч-ч...
       Внезапно рот у Клайва широко открылся, и кончить последнее ругательство ему так и не удалось. Он исчез в дыре, вдруг появившейся в боку корабля.
       Метеор пронесся сквозь корабль за миллиардную долю секунды. За ним, в образовавшуюся большую дыру, из корабля хлынул воздух.
       — О, Боже, — подумал Уиллис, — Клайву уже не вернуться никогда.
       Уиллиса спасла лестница, возле которой он стоял: стремительный поток воздуха, вытекая в Космос, намертво его к ней прижал. Несколько мгновений он не мог ни пошевельнуться, ни вздохнуть. Потом воздуха в корабле не осталось совсем. Уиллис только и успел, что отрегулировать давление в скафандре и в шлеме и дико оглядеться вокруг. В корабле, отклонявшемся теперь от курса, появлялись, как в космическом бою, все новые и новые пробоины. Кругом, куда ни посмотри, бегали вопя и барахтались в невесомости люди.
       — Шоу, — подумал Уиллис и рассмеялся своей мысли — настолько она была не ко времени, — Шоу.
       Последний из налетевшей орды метеоров ударил в двигательный отсек, и от этого удара корабль развалился на куски. «Шоу, Шоу, о, Шоу», — снова подумал Уиллис.
       Он увидел снаружи, как разорвалась, словно лопнул воздушный шар, двигательная часть корабля со сжатыми внутри нее газами. Вместе с обломками полетели в разные стороны обезумевшими стаями люди, освобожденные от ученья, от жизни, от всего на свете, чтобы никогда уже друг с другом не встретиться, даже не попрощавшись, — так внезапно освободились они и так мгновенны и неожиданны стали смерть и изоляция каждого.
       — Прощайте, — подумал Уиллис.
       Но по-настоящему проститься ни с кем не пришлось. Ничьего плача и ничьих стонов не слышал он по радио. Из всего экипажа он один-единственный остался в живых, потому что только его скафандр, только его шлем, только его кислород каким-то чудом уцелели. Зачем? Чтобы ему быть одному и пропасть?
       — О, мистер Шоу, о, сэр, — подумал он.
       — А я уж тут как тут, — прошептал голос.
       Этого не могло быть, однако...
       Медленно переворачиваясь, древняя кукла с ее всклокоченной рыжей бородой и сверкающими голубыми глазами падала сквозь мрак, словно подгоняемая дыханьем поддавшегося своему капризу Бога.
       Уиллис сам не заметил, как открыл ей свои объятия.
       И старикан лег в них, улыбаясь, тяжело дыша или просто, к чему у него была склонность, притворяясь, что он тяжело дышит.
       — Прекрасно, прекрасно, Уиллис! Приятная неожиданность, не так ли?
       — Мистер Шоу! Ведь вы были мертвы!
       — Чушь! Просто во мне отогнули несколько проволочек. А от удара они стали на свои места. Разъединили вот здесь, под подбородком. Негодяй ткнул туда ножом. Так что если я снова сделаюсь мертвым, прижмите вот здесь, под нижней челюстью, и контакт восстановится!
       — Будет сделано!
       — Сколько продовольствия у вас с собой, Уиллис?
       — На двести дней в Космосе.
       — Да это просто отлично! И блок регенерации кислорода, его тоже хватит на двести дней?
       — Да, сэр. Ну а на сколько времени хватит ваших батарей, мистер Шоу?
       — На десять тысяч лет! — радостно пропел старик. — Ручаюсь, клянусь! Фотоэлементы, которыми я оснащен, будут собирать во Вселенной свет Божий до тех пор, пока не износятся мои электронные цепи и контуры.
       — Что означает: вы будете говорить и говорить еще долго после того, как я перестану дышать и есть.
       — Из чего следует, что вам придется обедать предложениями, а дышать — причастиями прошедшего времени. Но... мысль о спасении должна остаться главной. Разве надежды нет?
       — Да, корабли и вправду пролетают мимо время от времени. А радиомаяк, вмонтированный в мой скафандр...
       — ...уже сейчас кричит в ночи кромешной: «Я здесь, и здесь, со мною, старый Шоу!» — так?
       —Со мною старый Шоу, — подумал Уиллис, и словно теплом в трескучий зимний мороз дохнуло на него.
       — Что ж, тогда, пока мы ждем спасения, Чарлз Уиллис, что следующее?
       — Следующее? М-м, пожалуй...
       Они падали сквозь Космос в одиночестве, но не одинокие, полные страха, но исполненные восторга, и теперь они вдруг умолкли.
       — Скажите это, мистер Шоу.
       — Сказать что?
       — Вы знаете. Скажите снова.
       — Ну что ж... — они лениво переворачивались, держась друг за друга. — Разве не чудо — жизнь? Энергия и вещество, да, вещество и энергия, претворяющиеся в ум и волю.
       — Именно это мы и есть, сэр?
       — Именно это, готов поспорить на десять тысяч блестящих жестяных свистулек, именно это. Сказать еще, юный Уиллис?
       — Конечно, сэр, — рассмеялся Уиллис, — еще, если можно!
       И старик заговорил, и молодой человек стал слушать, и молодой человек заговорил, и старик захохотал шутовски, и, падая, они обогнули угол Вселенной и скрылись из виду, занятые едой и разговорами, разговорами и едой, и молодой жевал питательные таблетки, а старый фотоэлементами своих глаз пожирал солнечный свет, и когда их видели в последний раз, они жестикулировали и разговаривали, размахивали руками и смеялись, а потом голоса их расстаяли в далях Времени; и Солнечная система, повернувшись во сне, накрыла их одеялом, сотканным из тьмы и света, а подобрал ли их, детей, спасательный корабль — Рахиль, потерявшая своих детей, — кто скажет, да и кому, говоря по сути, это интересно?
       

       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera