Сюжеты

СВОБОДА НАВЕДЕНИЯ ПОРЯДКА И ПЛЕН ЛЮБВИ

Этот материал вышел в № 65 от 07 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Настоящая жизнь в декорациях войны «Босяк ты, Сашка! Ну босяк...» — приговаривает Вика, пытаясь дотянуться выкрученной рукой в один ей ведомый темный проем, напоминающий открытый холодильник. Наконец нащупала и тянется: «Вот тебе расческа....


Настоящая жизнь в декорациях войны
       

 
       «Босяк ты, Сашка! Ну босяк...» — приговаривает Вика, пытаясь дотянуться выкрученной рукой в один ей ведомый темный проем, напоминающий открытый холодильник.
       Наконец нащупала и тянется: «Вот тебе расческа. Все-таки мы должны, как люди... Пригладь локоны...»

       
       Локоны? Ну пусть... Мы виделись накануне. За ночь в окошке — еще пулевые «ранения». Впрочем, оба не обращают никакого внимания на эти предательские дырки: место действия — Грозный. Оба реагируют равнодушно, как в старом кино: «Стреляли...» И тут же смеются, и ласкаются, и нянчатся друг с другом. Растипичнейшие молодожены по утрам. Раскованные, одухотворенные недавней ночью и полностью свободные от любого вчера, каким бы оно ни было. Заметно: наука жить сиюминутным счастьем освоена виртуозно — и действительно, ведь это еще нескоро, только часа через три, наступит день, и тогда навалится гора проблем, и придут злость, и обида, и осознание клетки, и, в конце концов, даст о себе знать хроническое отсутствие обеда...
       А пока — завтрак. Значит, можно обойтись утренним чаем и делать вид, что все, как у всех в стране. И не вспоминать, что, кроме чая, в доме — ничего и что сидим мы прямо посередке этой страшной войны.
       Вика и Саша — грозненские молодожены. Из городка Иванова — так называется один из микрорайонов, где нет улиц, а лишь номера домов.
       Точнее, Александр Георгиевич и Виктория Александровна Джура вступили в законный брак 6 апреля сего года.
       — Вика, все, хватит ерунды! Читай же! — приказывает причесавшийся «босяк».
       Минуты две Вика ломается, как и положено творческой личности. Она строит всяческие неимоверные глазки мужу, напустившему на себя суровость. На третьей минуте игры, лишь только Саша реагирует на «глазки», Вика опять куда-то в сторону запускает руку и достает тетрадь.
       Понять — поймешь. Почувствовать —
       не сможешь:
       Чужая боль — горька, но не
       болит.
       До самоистязания,
       до дрожи
       Сознание того, что
       инвалид...
       Вот и сидишь, подкошенный
       узнечик.
       Пройдешь пять метров —
       и опять садись...
       И только ветер обнимает
       плечи,
       Но все равно душа
       стремится ввысь.
       Как больно насмехается
       природа,
       Какое испытание в судьбе,
       Когда идешь походкою урода
       И взоры все прикованы
       к тебе.
       — Ну вот, заголосила... А что-нибудь веселенькое есть? — просит муж. Но видно, что и это стихотворение ему очень нравится. Он просто не хочет показаться слабым при гостях.
       Саша и Вика — инвалиды первой группы. С детства. В десятилетнем возрасте Вику сбил мотоцикл, и все, что с ней сейчас, — последствия тяжелейшей черепно-мозговой травмы. А Саша родился таким. Без посторонней помощи — почти никак, смерть. Их опорно-двигательные аппараты на пару бастуют. Бывают, конечно, светлые дни — особенно у Вики, которая еще кое-как передвигается. Но большую часть долгих месяцев оба проводят на площади в два квадратных метра, на кухоньке, сидя за столом, стоящим у окна, через которое в глубь квартиры пролетают пули.
       А вослед слова:
       — Бедная, несчастная. —
       Кругом голова,
       Но я — безучастная.
       А вослед — смешки:
       — Посмотри, как ходит!..
       — Говорят, стишки
       Сочиняет вроде...
       И опять — босиком по
       лезвию.
       Не озлобиться.
       Не отчаяться —
       И в невзгодах жизнь продолжается.
       Год за годом — как речка
       быстрая.
       Плакать — просто. Труднее
       — выстоять.
       
       Вика Джура — поэтесса.
       Это ее главное занятие в жизни. Помимо Сашки, конечно. Она пишет стихи в старых школьных тетрадках — своих и чужих, много работает над словом, часто переписывает. И поэтому плохо спит по ночам. Как и полагается поэту.
       — Когда вчера стреляли нам в окно, я как раз спала. И почему-то не проснулась, хотя трусиха ужасная.
       — А как же война? Почему не уходили? Как вы ее пережили?
       — Тогда мы уже были вместе, просто еще не расписались, — рассказывает Александр. — Сидели тут, в подвал не спускались — не было физической возможности. Я был спокоен, готов к смерти. А Вика очень кричала в самые страшные моменты.
       Дальше он молчит. Я уговариваю продолжать. Александр отрицательно машет головой — не хочет:
       — Пусть Вика почитает. У нее есть удачные стихи о войне.
       И тут уж Вика не строит никаких глазок и сразу читает:
       Девять вечера. Зима.
       Школьный двор молчит.
       Посмотри: луна сама
       С нами говорит.
       Полнолунья яркий свет —
       Будто сходят сны.
       ...Будто не было и нет
       Горя и войны.
       Мы перекидываемся парой незначащих фраз. Это как глоток воздуха между нырками на глубину. И опять — стихи.
       Что происходит? Происходит — что?
       Как спится вам, приказы
       отдающим?
       Ведь достается больше —
       здесь живущим
       От тех — и тех. Неведомо
       за что...
       Одним — нужна свобода
       позарез.
       Другим же — наведение
       порядка.
       И вот — бомбят...
       Вика грустит, но на то и муж, чтобы грусть женину разгонять. Это Сашина твердая позиция. И он знает, как «вылечить» свою любимую поэтессу.
       — Думаете, Вика — такая? Ничего подобного! Она — настоящая хулиганка. — Саша ласково подтрунивает над Викой. — Давай про печень...
       — Ну нет. Она же — из Москвы, ей нужно о войне, серьезное.
       — Опять ломаешься? Такая кокетка...
       — Ладно! Надоел! — впрочем, «надоел» — тоже с любовью.
       Заявила как-то Печень:
       — Вы мне давите на плечи!
       Мне теперь угодно
       Жить от всех свободно!.. —
       Тут подпрыгнула Ступня:
       — Правильно! Брависсимо!
       Заявляю, что и я
       Буду независима!..
       Хватит мной руководить —
       Буду я сама ходить!
       И девчонка-Селезенка
       Запищала тонко-тонко:
       — Надоел мне ваш паштет —
       Дайте суверенитет!..
       От такого беспорядка
       Организм пришел к упадку...
       Ощетинились Микробы:
       — Мы — ребята высшей
       пробы!
       Мы теперь главнее всех!
       Хаос — это наш успех!
       Дочитав, Вика довольна произведенным на Сашку впечатлением — тот заливается смехом:
       — Согласитесь, как тонко о микробах.
       Осознать и слепить эти осколки (жесточайшая война, пятый месяц со дня свадьбы — и все медовый месяц, глубокая инвалидность, поэзия) в единое целое очень трудно — слишком уж несоединимо и неправдоподобно. Надо отменить все свои представления о действительности, разворачивающейся перед глазами, стереть накопленный за войну опыт — и только тогда получится планета по имени Джура...
       Ведь как все получилось: шла себе по грозненской улице, где спасу нет от руин, пожарищ и воронок. О чем думаешь в таком-то интерьере? О зачистках и минах, о типах примененного оружия, об оторванных конечностях. А тебе вдруг: «У нас тут хорошие стихи пишут! Отведем — послушаете».
       И ведут — в очередную грозненскую преисподнюю, где жизнь с позиций нормального мироощущения даже не подразумевается — и, пожалуйста: «Плакать — просто. Труднее — выстоять». И тут же следует доказательство — дни, проживаемые именно по этим сформулированным законам...
       — Да, действительно, так и есть. Вика не плакала в самые беспросветные бомбежки. Она кричала: «Я не выдержу!» Пока кричала, я знал, что выдержит, — подтверждает Сашка.
       
       Всю свою дорогу каждый из нас бегает от суетного за настоящей жизнью. Вон, там, кажется, за поворотом — уж точно будет истина... Ах, не повезло опять, то был мираж... А если пересечь три улицы и пять проспектов — там настоящее? Наверняка? Но опять — не то. Когда ищешь ВОВНЕ — победа настигает крайне редко. И ты уже сознаешь: копайся ВНУТРИ, обретешь...
       Здесь же, в разваленном, заживо гниющем Грозном, где ВОВНЕ ничего не найти, на чем глаз остановить, именно здесь жизнь-то, оказалось, настоящая!
       Да, почти в пещере.
       Да, на пятачке метр на метр — в кухне, производящей стойкое впечатление декорации. Помните тот самый холодильник? Из которого Вика почему-то вынула расческу для своего «босяка»?
       Холодильник у молодоженов действительно имеется. Как положено. Но без электричества — в городке Иванова его просто нет — и холодильник, сами понимаете, всего лишь вертикально стоящий шкаф, пригодный для хранения расчесок.
       Плита? Она в семье тоже наличествует. Правда, нет газа. И поэтому кастрюли, на ней выстроенные, играют роль символов борьбы за лучшее будущее: будет газ — будет пища не с уличного костра. Вот и вся плита.
       Мойка? Конечно! Какая же кухня без мойки. Увы, при полном отсутствии воды в трубах. И плафон над головой — любуйся формами. Только без света.
       А Вика, на радость Сашке, все читает.
       
       ...Мы здесь еще. Пока что —
       уцелели.
       Как говорится, миловал
       Господь.
       Иль просто, может быть,
       не долетели
       Снаряды, разрывающие
       плоть?..
       Мы здесь живем без света
       и воды.
       На бреге моря крови
       и беды...
       — А можно еще одно?
       — Конечно.
       ...Мы взываем: будьте к нам
       бережны —
       Мы в заложниках у
       безденежья.
       Точно пленники
       безысходности...
       А снаряды в воздухе
       кружатся.
       Куда целится тот
       осколочек?..
       ...Пробирает волной до
       косточек!
       Лечь бы спать, чтоб как в
       реку броситься, —
       И проснуться, когда все
       кончится!
       Итак, на этой грозненской кухне все — бутафорское. Все, кроме чувств. На московских кухнях сегодня все — настоящее. Плиты. Газ. Вода из крана — горячая и холодная. Все. Кроме чувств. Они — точно бутафорские. Слишком сытно едим — для страны, в которой идет такая война.
       ... — Все-таки босяк ты, Сашка! — Вика опять сердится. — Утро ведь только. Сколько раз тебе говорить: не кури натощак. Вредно!
       — Не могу я, Викуля! С семи лет курю.
       — С семи? Вы слышите? Знала бы, не пошла за тебя...
       А дальше был ее смех. Заливистый, утренний, свежий. Ничем дневным еще не испорченный. И Сашкин вечно подтрунивающий басок.
       Немного о послевкусии. О том, что ты обязательно знаешь, покидая чей-то дом: хочешь ты или нет еще раз в нем оказаться. Так вот, очень хочется опять в городок Иванова, в дом 115. Твои беды рядом с их бедами на фоне их счастливых улыбок — тьфу на постном масле. Придуманный пшик.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera