Сюжеты

РОССИИ НУЖЕН ПЕРФОРМАНС РАДОСТИ

Этот материал вышел в № 65 от 07 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

РОССИИ НУЖЕН ПЕРФОРМАНС РАДОСТИ Единственный русский художник, представленный в интернациональном павильоне «Экспо-000», не любит мрачное искусство Мы познакомились в Брауншвейге. Это городок в Нижней Саксонии, где приземлились семь...


РОССИИ НУЖЕН ПЕРФОРМАНС РАДОСТИ
Единственный русский художник, представленный в интернациональном павильоне «Экспо-000», не любит мрачное искусство
       

 
       Мы познакомились в Брауншвейге. Это городок в Нижней Саксонии, где приземлились семь студентов из ГИТИСа, прибывшие в Летнюю Академию международного театрального фестиваля THEATERFORMEN. Обалдев от полчищ расторопных кроликов, снующих вокруг гостиницы, мы знакомились с организаторами. Вдруг появилось пятно. Оранжевое. Люминесцентный плащ, тюбетейка, брюки, не достающие до щиколоток, темные очки. «Для тех, кто не знает, — Андрей Бартенев», — с мягким акцентом сказала Карола Дюрр, руководитель академии.
       Кроме Бартенева, ведущими воркшопов, а по-нашему мастерских, были в Брауншвейге Клим и Гришковец. Получается, что мы собрались на Западе, чтобы пообщаться. Здесь почему-то не сложилось. Зато мы познакомились с театральными «делателями» из Прибалтики, Швейцарии, Германии, Украины, — студентами и профессионалами — они приехали на воркшопы модных в России художников.
       Вот о чем удалось поговорить с Андреем БАРТЕНЕВЫМ...

       
       – Расскажите о возможном союзе Клим — Гришковец — Бартенев. Вы все такие разные, но после двух недель работы в отдельных, не пересекавшихся между собой воркшопах вы сказали, что думаете одинаково?
       — Три разных человека вдруг оказались очень похожи в своей позиции позитивного заглядывания в будущее. Как бы мы ни экспериментировали — во всем этом присутствует нечто, что говорит: надежда есть. И вот этим постулатом Гришковец, Клим и я оказались похожи. Реальная надежда появляется, когда ты творишь. Такая луковица получается. Если головка луковицы — это созидание, то ее прорастающие перья — это надежда. Мы выращиваем перья.
       — Но Клим явно не вписывается в ваши представления о радостном режиссере...
       — Радостных режиссеров мало. Да и текстов таких очень мало. Все кругом постигают бесконечные формы трагизма. Мне тяжело. Не хватает текстов, в которых заложено счастье, где неожиданно все сбывается: счастливая любовь, счастливый лотерейный билет, счастливо найденный клад в садике.
       В современной театральной жизни больше спектаклей, в которых, как только открылся занавес, мы уже видим человека в ситуации трудностей, потом следим, как он движется по этим трудностям, и в конце концов, конечно же, умирает. Я очень боюсь таких спектаклей. Человека ведь можно показать и через панораму счастья!
       Для этого, конечно, должны быть совершенно другая драматургия и совершенно другая режиссура. Режиссура и драматургия сами по себе — счастье.
       И вообще мне больше нравятся комедии. Хочется, чтобы комедий было больше.
       — И что же изменится сначала: драматургия или жизнь?
       — Уйдет финал в небо или в землю — зависит от творца, от его мироощущения, зависит от того, как небо общается с творцом: или оно тянет его к себе, или оно для него только трагическая бездна.
       Я люблю комедийный сюрреализм, импрессионизм, который про счастье, абсурдизм, который про счастье. Все, что как-то играет ситуацией радости. Секреты! Сюрпризы! Хотя и они не исключают трагизма.
       — Вы получаете кайф, находясь внутри собственного перформанса. Это и есть обязательное условие для создания радостного искусства?
       — Это не условие, это зараза. Пока мы готовили перформанс, пережили разные этапы — неверия, трудностей, предощущения, подъема, беспамятства. И до последней секунды мы ожидали чего-то, что должно было разрешиться. А потом пришла эйфория. Помимо того что мы получаем наслаждение от игры, мы еще освобождаемся — наконец все уходит, и наступает раскрепощение.
       — А можно это потом повторить?
       — Можно сыграть еще раз, но в таком жанре, как перформанс, 60% надо придумывать заново. Это необходимо для создания ситуации транса, которая присутствовала в первом перформансе.
       — Тогда получается, что в академическом театре ситуация радости просто невозможна? Если в спектакле не оставлено пространство для импровизации, то начинается тиражирование первого спектакля, и рано или поздно актеру он просто надоедает.
       — Да, конечно, но была и «Принцесса Турандот». Все зависит от режиссера.
       Сложно об этом говорить, потому что школа феерического, буффонадного театра долгое время уничтожалась. Мы потеряли свои собственные русские корни в этом жанре, и в 90-е годы я вообще не знаю хороших комедий. Вы знаете?
       — Ну... Спектакли Левитина в «Эрмитаже», «Фарсы» Крамера... Много не набирается.
       — Вот именно. И то эти люди — настоящие герои — всегда идут в обход. Не существует параллельной тенденции классическому театру или параллельной жизни, где буффонада, феерия холятся, взращиваются. То есть мы не можем сказать: вот есть несколько десятков буффонадных, сюрреалистических, абсурди-
       стских режиссеров, и из них самые лучшие — пять.
       Мы все говорим: у нас есть режиссер Додин, театральная школа — серьезная, мрачная. Серьезных и мрачных мы сколько хотите можем набрать, а на другой чаше весов вообще никого нет. Вот Женя Гришковец с его текстами... «Как я съел собаку» — это уже не серьезный театр...
       — Но еще и не буффонада.
       — Да, и не буффонада. Но Гришковец — уже легче. Это тоже проявление героизма одного человека.
       — А чем вас привлекает Григорий Козлов?
       — Мне очень понравился его «Вишневый сад» в Красноярске. Там есть вся палитра человеческих переживаний. Когда один персонаж задевает другого, ты видишь волну изменений. Я впервые увидел это в спектакле — не на уровне теорий, а в деле. Я даже не стал обращать внимание на то, что режиссер использует традиционные штампы в сценографии и костюмах. Ему в принципе подходит традиционная школа, но главное — все затмевает игра. И было ощущение, что если я увижу этот же спектакль еще и еще, всегда будет достойная игра. Я бы хотел работать с Гришей.
       
       Из-за плотной работы времени на достопримечательности у нас не осталось. Забыла предупредить: Бартенев — трудоголик. Его раздражают те, кто без дела скучает и зевает на диване. «У вас все получится: вы поставите талантливые спектакли, сыграете замечательные роли. Только поменьше алкоголя» (из прощальных напутствий). В последний день нас отвезли на «Экспо».
  
       — Если бы вам предложили оформить российский павильон на выставке «Экспо-2000», что бы вы там сделали?
       — Я бы сделал экспозицию «Ужасы русских сказок» в духе фильма Михаила Ромма «Руслан и Людмила», всех этих Черноморов, бабок-ёжек, петухов, лягушек. Это была бы правильная позиция представления России, потому что от России все ждут только ужасов.
       — А что на самом деле выставлено в нашем павильоне?
       — Останки космических технологий, картонное яйцо Фаберже в виде Кремля, заснеженный макет Петербурга с горящими лампочками, модели северных путей ледокола, посыпанные крошкой из пенопласта, очень смешные макеты Петра Великого и большие фотографии. Татарстан представлен какой-то кибиткой. Вообще все достаточно печально. Мы на уровне украинского павильона, где представлен трактор, висят фотографии, и самая большая фотография — это портрет президента. Нам только не хватало портрета президента, и мы были бы один в один павильон Украины.
       — Те, кто дошел до нашего павильона, говорили, что на выходе портрет Путина висит...
       — Висит? Портрет Путина? Ну, значит, мы один в один павильон Украины. Я не видел его портрета, может, он где-то сбоку... Все это очень напоминает брежневские походы на Малую Землю, публичные читки его «Целины». Далеко мы не ушли.
       — А как ваша выставка?
       — Ах, моя выставка, моя песчинка, которая представлена на «Экспо» 2000 года... С одной стороны, это — единственный российский проект вне русского павильона и я — единственный русский художник, который представлен в интернациональном павильоне Basic needs, где участвовали художники из всех стран мира. Я творил в той части павильона, которая называется «5 элементов, составляющих наш мир»: огонь, вода, земля, воздух, космос. Спонсором этого проекта была немецкая ковровая компания Vorwerk, и эта компания выпустила ковры по эскизу каждого художника. Идея была сделать некие инсталляции, вписать каждый ковер в новое пространство. Я был исполнителем некоего представления о воздухе над Россией. Я построил свою инсталляцию над этим ковром и назвал ее «Жилая комната в воздухе, или Жизнь на ветру». Инсталляция состоит из вентиляторов, кресла с вентилятором, разных ламп, штор над дверью а la бамбук, телевизоров, каких-то шкафов в виде белых медведей. Все висит в воздухе. С одной стороны, это облака, а с другой — повторяющийся символ сигареты как символ загрязнения окружающей среды через табачный дым.
       
       Сначала я поражалась потрясающей энергии. Как можно играть каждую минуту? Где он берет фантазию для превращения любой ситуации в перформанс? Как ему удается каждый раз оказаться в центре внимания? И где осталась настоящая жизнь? Все оказалось проще. Это и была жизнь. Естественная (подлинная) жизнь реального художника.
 
       — Изначально русские перформансмейкеры ориентировались на Запад?
       — Я так не думаю. То, что делали Мейерхольд, Таиров, — это тоже перформанс. Тогда главным был эксперимент с пространством, с формами, а игра актеров была утрированной, гротесковой, выполненной большими мазками. Преобладали форма, сценография, какие-то трансформации. Очень сложно изучать корни. Кто знает, сколько арт-перформанс существовал в Средние века? Как термин арт-перформанс появился в 60-е годы в Америке, но, по-моему, как явление он существовал всегда. Оля, ну а вы что думаете про наш перформанс, что вам было интересно?
       
       Бартенев недоумевал по поводу странного распределения участников воркшопов: почему театровед работает с ним, а художники ушли к Гришковцу. Немного погодя он решил, что все правильно: «Нечего художникам свой стиль портить. Вообще-то я люблю театроведов, которые что-то делают».
       В первые дни возникали проблемы. Тем, кто сам привык придумывать спектакли, казалось, что их запирают в клетку, а страшный термин «объект», любимый Бартеневым, работал красной тряпкой. Из семи человек, готовивших перформанс, я одна не мучалась концепциями. Прочие художники, режиссеры и актеры довольно ясно представляли свою сценическую миссию. Я же была готова к чему угодно. В какой-то момент в атмосфере общего бурчания «наш мастер» устроил Круглый стол. Мы оторвались от верстаков, на которых клеили костюмы, и наконец обсудили, чем занимаемся.
       Десять дней спустя впервые состоялся перформанс «Последний час белого».
       Не существует идеального цвета. За какой-нибудь час белый уходит в серое. Практическая иллюстрация: на циферблате двенадцать цифр; разбившись по номерам, мы метили (пачкали?) пространство своими числами. Устроили вакханалию в тоске о чистоте и мазали друг друга черной краской. Получилась феерическая игра с оглушительной музыкой. Условные репетиции, где мы запоминали последовательность действий, не помогли. Перформанс зажил своей жизнью, а про составленный план просто забыли. Появилась органика общения со зрителем, существования в бумажно-пластиковых скафандрах, скованных движений и необузданной радости.
       Не знаю, кто получил больше эмоций, — участники или зрители.
       Наверное, дети. Непонятные «объекты», странные танцы, огромные бумажные подарки, плывущая леди с табличками: «Поднимите подарки». «Опустите подарки». И в тишине финальный выход в памперсах сквозь изрезанную бумажную стенку.

       — Мы живем один раз. Почему мы должны постоянно вписываться в структуры времени? Структуры «гласят»: «Сейчас актеры такие, если ты — не такой актер, то не можешь быть актером. Художники сейчас такие, если ты — не такой художник, то ты не можешь быть художником». Это все вранье. Если ты чувствуешь, что ты художник, и проблема только в том, что ты не вписываешься в общие тенденции художнического мира, то это проблемы этого художнического мира, а не твои. Если ты чувствуешь в себе актера, то это проблема сегодняшней актерской школы, что она другая. Если я хочу, я буду это делать. Надо найти форму, найти среду, найти линию — когда то, что ты делаешь, становится для тебя естественным. И может быть, в будущем вы найдете форму, в которой будете делать то, что хотите. Вы можете делать свой перформанс. Пусть он будет не похож на мой, пусть это будет литературный перформанс, пусть это будет театроведческий перформанс, это не важно...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera