Сюжеты

КРЕМЛЕВСКИИ ПОЦЕЛУЙ

Этот материал вышел в № 67 от 14 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

КРЕМЛЕВСКИИ ПОЦЕЛУЙ Продолжение. Начало в № 43, 45 – Ну так что будем делать с этими, как их? — спросил президент. Было понятно, о ком идет речь, — Мас и его компания. — Будь моя воля... — Ранин рубанул рукой воздух, ударив ребром ладони...


КРЕМЛЕВСКИИ ПОЦЕЛУЙ
       
       Продолжение. Начало в № 43, 45
       
       – Ну так что будем делать с этими, как их? — спросил президент.
       Было понятно, о ком идет речь, — Мас и его компания.
       — Будь моя воля... — Ранин рубанул рукой воздух, ударив ребром ладони по столу. Зазвенела посуда.
       — Николай Николаевич, — Булисс перебил его, — вы должны уяснить одно: нельзя больше идти им на уступки. Мы и так уж сдаем позиции. Я считаю это ошибкой, что вы все-таки ввели — под давлением наших оппонентов — старых аппаратчиков в реформаторское правительство Чмакина. Этим вы как бы выразили ему недоверие, усомнились в его способности довести дело до конца... Он может и обидеться.
       — Нет, ты не прав, Чмакина я не отдам! — рубанул в свою очередь ладонью по столу Николай Николаевич. — Не от-дам!
       — А что? Это идея! А вы скажите об этом в камеру, для всей России. Тогда будет понятно, что вы не «сдаете» свою команду, а то Мас и его компания уже празднуют победу, — загорелся Иван.
       — Да! Точно! Это было бы нормальное заявление уверенного в себе политика! — поддержал его Гриша.
       Он наверняка кожей чувствовал, что отношение президента к нему с каждым днем становится все прохладней и прохладней. Кроме того, что оппозиция во главе с Масом требовала прежде всего отставки госсекретаря, муссируя это ежедневно на своих собраниях, заседаниях и митингах. Булисс надоел многим и в Кремле, и на Старой площади. Последний год он буквально блокировал президента от всех остальных, навязывая ему свое понимание ситуации и свои решения. Это многим не нравилось. Булисс часто собирал у себя в кабинете умных людей, давал им возможность высказаться, тщательно конспектировал то, что они говорят, брал у них разные наработки, а потом, не раз говорил Иван и другие из ближайшего окружения, излагал Вельтину как свои личные идеи. В конце концов кто-то объяснил президенту феномен Булисса. Ему это очень не понравилось. Кроме того, я думаю, Вельтин просто устал от бесконечного присутствия Гриши в своем кабинете, в подъездах, на даче, в бане, на рыбной ловле, на теннисе, чуть ли не в туалете. Однажды он даже сказал ему:
       — Григорий Иннокентьевич, вы бы меньше появлялись на экране телевизора. Вы же своей манерой говорить угробите всех наших сторонников по всей России.
       Я не знаю, обиделся ли на него Гриша, но на экране его стало меньше. В жизни президента — тоже. Неизвестно, огорчало ли его первое, но второе — точно. Булисс цеплялся за любую возможность доказать президенту свою преданность и незаменимость. Но позиции его уже сильно пошатнулись. Особенно с тех пор, как в сверхпопулярной передаче некие бывшие его то ли соратники, то ли сокурсники обвинили госсекретаря в сотрудничестве с КГБ в советские времена, когда он был еще рядовым преподавателем марксизма-ленинизма в Свердловске.
       — Коля, — дотронулась Эмма Григорьевна до руки супруга, — я, пожалуй, принесу пельмени. А то боюсь, как бы совсем не остыли.
       — Давай, родная, давай, неси, а мы тут пока разольем.
       — Николай Николаевич, да кончайте вы тут всякую дрянь пить! Лучше коньячку выпейте. Так это хоть для здоровья. Говорят, армянский коньяк даже прободную язву желудка лечит, — решительно вмешался в процесс Пряников.
       Разрумянившееся от рябиновой настойки лицо Ранина покраснело еще больше.
       — Коньячку, коньячку! В гробу я видел твой гребаный, извиняюсь, коньяк! Эту настойку мне привезли кубанские казаки! Вчера были у меня с целой делегацией. Сказали, если президент издаст специальный указ, то они за него — и в огонь, и в воду, не то что там с каким-то Масом...
       Ранин, как фокусник, быстро нагнулся к ножке стула, открыл свой портфель и вытащил оттуда бумагу. Это был уже готовый, как я поняла, указ президента о статусе казаков в России. Они давно поднимали этот вопрос — иметь право создавать отдельные войсковые казачьи образования и носить оружие.
       Ранин начал читать вслух подготовленный в его аппарате указ. Было только непонятно, а с чего это вдруг вице-премьер по вопросам печати и культуры пишет указы о казаках. Но у нас все было возможно, мы были, так сказать, в транзитном периоде, где все смешалось — и казаки, и культура. И никто уже ничему не удивлялся.
       — А ну-ка дай сюда, — потянулся к бумаге Вельтин. — Эттто интересная мысль!
       — Николай Николаевич, — вдруг загундосил Гриша, — так ведь я об этом вам уже давно докладывал...
       — Ты много чего докладывал, — отмахнулся от него президент, как от назойливой мухи.
       На рубахе у Булисса образовалось большое желтое пятно. Наверное, он нечаянно уронил себе на живот кусок заливного. Или салата с майонезом. Все видели это, но никто ему не говорил. В конце концов я подала ему бумажную салфетку, показывая на его живот. Он взял салфетку, но, так и не поняв, куда и чего я тычу, положил возле тарелки. Пятно продолжало растекаться больше, заползая под красный галстук. В моду в России как раз входили красные галстуки и малиновые пиджаки. Я посмотрела на Вельтину.
       — Да черт с ним, — безнадежно махнула рукой Эмма Григорьевна. — Он ничего не видит и не слышит, кроме себя. Все говорит, говорит, говорит... Как Коля это выдерживает, я не знаю...
       — Я предлагаю тост! — президент поднял стакан с кубанской наливкой. — Давайте выпьем за кубанских казаков! Вот. Это будет действительно наша сила и опора. Они нам очень скоро могут пригодиться!
       Все встали, кроме нас с Эммой Григорьевной. Я устала до невозможности. Эмме Григорьевне все эти разговоры были тоже малоинтересны.
       После того как наши молодцы выпили за кубанских казаков стоя, Иван вынул ручку из кармана рубашки:
       — Вот вам, Николай Николаевич, золотое перо, подписывайте указ.
       — Господи, да не вывали ты на указ свои пельмени, Коля, — укоризненно покачала головой супруга, раздвигая возле него тарелки.
       Николай Николаевич послушно подвинул бумагу подальше от пельменей, взял у Ивана шикарную ручку, поставил ее перо возле своей фамилии и начал медленно, поводя голову вослед подписи, вычерчивать свою фамилию. Почерк у него был крупный, размашистый. А когда он писал или правил какие-то тексты, то буквы выходили, как печатные, — все было четко и понятно в его твердом почерке, как и в его жестком характере. Глядя на это действо, я подумала, что ему бы быть на Руси батюшкой-царем, чтоб казнить и миловать, как Бог на душу положит, а не как парламент скажет в своих законах. Интересно, а кто бы у него выступал в роли придворного шута? Прикинув, я так и не смогла определиться с точной кандидатурой, — уж слишком много было претендентов. Впрочем, иногда он и сам напоминал мне Гришку Распутина. А его команду оппозиция давно уже называла в своей печати не иначе, как «коллективный Распутин». <...> Иногда я точно не могла даже определить, воспринимать ли это как своеобразный комплимент или как синоним исчадия ада? Скорее — второе.
       — Вася, — спросила я у Мостикова в полубессознательном состоянии, — а который час?
       — Половина десятого.
       — Прекрасно! Звони в ТАСС, пусть немедленно пошлют информацию об указе президента в печать с пометкой «молния». В десять часов следующий выпуск новостей. Как раз успеется.
       Вася посмотрел на президента вопрошающе.
       — Давай, давай! — махнул рукой Вельтин. — Это хорошо.
       И Пряникову:
       — Покажи ему, где здесь телефон.
       Мне очень хотелось уехать домой. Все равно ничего путного решить уже было нельзя. На улице было тепло, в открытое окно, задернутое легкой занавеской, доносились безумное пение птиц и запах разомлевшего леса.
       — Ну как вы здесь устроились? — спросила я Эмму Григорьевну. — Привыкли уже к новому месту?
       — Ой, Лизочка, не говорите мне про это! Место здесь, конечно, чудное, прекрасный воздух, и внукам хорошо. Но вы только посмотрите, на что похожа эта мебель!
       Я посмотрела. Действительно, кресла и диван выглядели какими-то изношенными, в общем, совсем не новыми.
       — А почему ее не заменят? — удивилась я.
       — Вот и я тоже спрашиваю чуть не каждый день: когда ее наконец заменят?
       При этом она выразительно посмотрела на проходившего мимо нас Лешу, который вел Мостикова к телефонам.
       — Да заменим, заменим, — успокоил Леша на ходу. — Вот только найдем что-то приличное. Заказ сделали в Италии, ждем, скоро прибудет. Увидите, мебель будет вам царская. <...>
       — Николай Николаевич, айда купаться! Такая погода! Вода, наверное, градусов двадцать! Парное молоко! — воскликнул Леша.
       — Ну тогда еще по единой и — в воду!
       Президент был потрясающим пловцом. Причем в любую погоду. Однажды переплывал даже Енисей в Сибири при четырнадцати градусах, посрамив всех местных начальников. Я представляю, как его там, в сибирских деревнях, полюбил за это простой народ.
       Николай Николаевич взялся разливать сам. Я включила телевизор.
       — Да не надо, — сказала Эмма Григорьевна, — а то снова какую-нибудь гадость скажут или покажут митинг с дурацкими лозунгами, а он потом всю ночь спать не будет.
       — Пусть, пусть! — поддержал меня Иван. — Я только что звонил на первый канал, сейчас дадут про указ президента.
       Мы включили как раз вовремя. Программа «Новости» только началась. Диктор, которая давно была замечена Иваном в коммунистических симпатиях, сдержанно и недружелюбно вещала: «Президент России Николай Вельтин подписал указ «О поддержке кубанского казачества». В нем...»
       Я выключила телевизор. В комнату вошел прикрепленный к президенту дежурный и доложил о звонке от первого помощника Люшина.
       — Ну что еще? — недовольно спросил президент.
       Звонить президенту в пятницу вечером или в выходные дни кому бы то ни было не то что запрещалось — просто считалось не очень этичным. Президент отдыхает, не надо его беспокоить. Но даже если кто-то и осмеливался беспокоить, то все равно президент никогда сам не брал телефонную трубку. Ни обычного городского телефона, ни телефона спецсвязи.
       — Он просит вас, говорит, что срочное дело.
       — Леша, — кивнул президент Пряникову, — пойди спроси его, чего он хочет. Что за такое, понимаешь, срочное дело? Я всегда думал, что дела бывают только у прокурора, а вишь, у Люшина тоже... — ворчал недовольно Вельтин. — Нет, подожди, сначала выпьем по единой за объявленный только что указ президента!
       — Да вы пока без меня, я спрошу, чего он хочет. Мало ли...
       Через минуту Пряников вернулся, заливаясь от смеха.
       — Ну? — грозно спросил президент. — Что?
       — Он волнуется, откуда взялся ваш указ про казаков. Телевизор, значит, смотрит. Говорит, может, это провокация.
       Компания взорвалась хохотом.
       — Пойди скажи ему, что я сказал, что это не провокация. Пусть спит спокойно.
       — Опять — двадцать пять! Вы же знаете, он снова начнет ныть, что есть порядок подготовки и подписания указов...
       — Да пошел он... — Булисс махнул рукой куда-то в угол.
       — Жук бумажный, — заключил Леша.
       Компания собралась купаться.
       — Ты захвати с собой своего «дублера», — сказал охраннику Иван. — Мало ли что. Президента надо сильно охранять, особенно теперь, когда Мас и его банда идут ва-банк. Видишь, кругом — одни предатели. И Кусков, судя по оперативной информации, туда же.
       У меня не было ни купальника, ни желания купаться. Мы с Эммой Григорьевной и Тоней решили присоединиться к купальщикам, чтобы просто пройтись прекрасным подмосковным вечером, посидеть у воды. <...>
       В летних сумерках какофонил лягушачий хор, громко стрекотали кузнечики, прыгая прямо из-под ног. Над рекой, над самым ее берегом на той стороне, легким паром клубился вечерний туман, путаясь в прибрежных плакучих ивах. Казалось, что мир застыл на цыпочках. Совсем не верилось, что где-то там есть какой-то Мас, какие-то коммунисты, что с ними надо бороться, что рубль снова «упал», что в Осетии идет война, а Чечня и Татарстан не хотят подписывать новый федеративный договор.
       
       (Окончание следует)
       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera