Сюжеты

МЕСТО, ГДЕ ВОЗНИКАЕТ ЭХО, ИЛИ КАК СТРАШНО ПЕРВОМУ ЛИЦУ В ЕДИНСТВЕННОМ ЧИСЛЕ

Этот материал вышел в № 68 от 18 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Театральный сезон только открывается, но некоторые его новые звезды нам уже светят. Одна из этих новых звезд — драматург Евгений ГРИШКОВЕЦ Я даже не заметила, как начался спектакль. Думала, актеры просто общаются друг с другом в ожидании...


Театральный сезон только открывается, но некоторые его новые звезды нам уже светят. Одна из этих новых звезд — драматург Евгений ГРИШКОВЕЦ
       
       Я даже не заметила, как начался спектакль. Думала, актеры просто общаются друг с другом в ожидании публики: в тот вечер на дорогах по какой-то причине были пробки, и многие опаздывали. Но даже когда стало ясно, что представление началось, чувство, возникшее вначале, не пропало...
       Казалось, мы случайно стали свидетелями чужого разговора, который нас так сильно задел, что, вместо того чтобы встать и уйти, мы продолжаем сидеть и слушать. Да еще и встрять готовы. Спонтанность, ощущение, что каждая реплика рождается здесь и сейчас, присуща всем пьесам Евгения Гришковца: и спектаклю «Записки русского путешественника», поставленному Райхельгаузом в Театре современной пьесы, и исполняемой самим Гришковцом монодраме «Как я съел собаку».
       «Текст можно дополнять собственными историями и наблюдениями. Те моменты, которые особенно не нравятся, можно опускать», — пишет Гришковец в примечании к пьесе «Как я съел собаку». Рискованное предложение. Неужели автор не боится чужого вторжения? Но вот Стеклов и Бочкарев, замечательно играющие в «Записках русского путешественника», поступили, как предлагает автор, — дополнили пьесу своими историями, но авторскую интонацию сохранили. И как не дополнить? Ведь Гришковец пишет о том, что было или есть у всех, — о детстве, школе, родителях, друзьях, о разных житейских мелочах. Сказала «пишет» и удивилась: неужели — пишет? Его пьесы выглядят как импровизация, устное творчество, не зафиксированное на бумаге. Но совсем недавно в магазине «Театральные книги» на Страстном бульваре я купила тонкий сборник с двумя пьесами — «Зима» и «Как я съел собаку» («Новая пьеса», 1999) и обнаружила, что они прекрасно читаются. То, что воспринималось как устная речь, абсолютно нечитабельная при механическом перенесении на бумагу, оказалось замечательным текстом — легким, живописным, пластичным, насыщенным. И к тому же сохранившим свою спонтанность. Слова-паразиты типа «ну», «в смысле», «как бы», «как-то» оказались на месте и не только не утяжеляли фразу, но даже добавляли ей живости и энергии. Судите сами: «Но тут было дело посерьезнее, здесь было... Это, как, знаете... Идешь в школу, темно, потому что зима. Все очень знакомо, все звуки мешают жить. Ну, вот такая тропиночка по снегу, деревья, снег. Впереди маячат другие бедолаги, какие-то мамы дергают вялых первоклассников. Снег, ветки, холодно». Это автор о себе пишет. И обо мне. И о вас. Потому что именно так ходят темным зимним утром в присутственное место. «Снег, снег», — твердит автор, силясь передать свои ощущения. «И ты идешь, но это хуже всего, это горе, это нестерпимая...» — заикается он, понимая тщету своих усилий.
       — Хватит. Не продолжай, — хочется сказать автору, — мы уже всё увидели: и тропиночку, и снег, и деревья, и фигурки в темноте. Именно так и бывает.
       — Как — так? Я же ничего еще не сказал, — вправе удивиться автор.
       — Разве не сказал? А мне показалось, что сказал.
       — Нет, я только произнес: «Это, как, знаете...».
       — Но этого достаточно. Больше ничего и не надо.
       Какой абзац в пьесе ни возьми — снайперское попадание. А из чего и чем стреляет автор — непонятно. И ладно бы такое чувство возникало, когда речь идет о знакомых вещах. Но вот я читаю про армию, в которой никогда не служила, — и опять узнавание. Почему? Да потому, наверное, что людская психология везде одинакова. Я не служила в армии, но училась в школе. Не занималась строевой подготовкой, но сидела на комсомольском собрании. Не драила туалеты и палубу, но вкалывала на целине. И самое интересное, что, как недавно выяснилось, для подобных эмоций совсем не обязательно быть российским гражданином. Я с изумлением узнала, что на театральном биеннале в Бонне зарубежный зритель реагировал точно так же: бил себя по коленкам и приговаривал что-то, что можно перевести как: «Ну надо же! Это прямо про меня!» Уверена: дай такому зрителю волю, разреши поучаствовать в спектакле — он сделает это с удовольствием, дополнив пьесу сценками из собственной жизни.
       Планета «Человек» — во Вселенной, конечное — в бесконечном, вселенский масштаб, в котором существуют предельно малые величины, — вот что поражает в пьесах Гришковца. Смотрит ли герой мультики, в строю ли стоит, письмо ли домой пишет, «но вдруг придет в голову мысль — наш корабль плывет по поверхности планеты Земля. Это мировой океан, а по его поверхности плывет железный такой... а на нем 128 человек. А вокруг воздух, а дальше — космос, другие планеты». Но даже если бы и не было слов о вечном, космический масштаб присутствовал бы все равно. Трудно сказать, по какой причине это происходит. Может быть, благодаря тому, что автор, нигде не застревая, легко перескакивает из одного времени и пространства в другое. А многоточия, которыми пестрит текст, как будто специально оставлены для того, чтоб мы, припомнив что-то свое, откликнулись на авторскую реплику и чтоб в результате возникло эхо, некий гул, усиливающий звучание сказанного. Удачное он место нашел для своих монологов — место, где возникает эхо.
       Только не оказалось бы все это тупиком. А такая опасность существует. Автор повторяется. Я это заметила, когда после спектакля в Театре современной пьесы смотрела монодраму «Как я съел собаку» в исполнении самого автора. Оба спектакля очень хороши. Но интонация, слегка спотыкающаяся манера говорить, даже отдельные выражения («из себя», например) — все знакомо. У Гришковца свой, ни на кого не похожий почерк. Он пишет свежо. А писать свежо — как носить слишком маркую одежду: каждое пятнышко в глаза бросается. Такому автору надо себя особенно блюсти. И уж, конечно, не повторяться. Повторяться для него — все равно что производить продукт второй свежести.
       Легко сказать — не повторяться. Но все его пьесы — принципиально бессобытийны. Это всегда поток сознания, внутренний монолог, остающийся монологом даже тогда, когда его произносят двое, трое. Много ли можно наплодить таких пьес? К тому же они несценичны. Их трудно ставить.
       Вот сделал Шамиров спектакль «Зима» — шумный, пестрый, с разными наворотами, а смотреть невозможно. «Poshlost», — как выразился бы Набоков. К Гришковцу этот спектакль никакого отношения не имеет. Вместо одинокого голоса человека, каким является театр Гришковца, — несусветный ор, от которого у актеров краснеют лица и набухают жилы на шее. Это тот случай, когда сотворчество, к которому приглашает автор, рождает чудовищ.
       Впрочем, не будем стоять над душой у художника. Предоставим ему самому решать, что с собой делать дальше.
       А пока поздравим друг друга с тем, что появился совершенно новый, абсолютно современный театр — театр Гришковца. Не элитный, не массовый, обращенный не к публике, а к отдельному, блуждающему в пространстве и во времени человеку, о котором поэт сказал: «Как страшно первому лицу в единственном числе».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera