Сюжеты

Олег ЛУНДСТРЕМ: ТАМ ГДЕ У ВАС СЕВЕР, У НАС — ДЮК

Этот материал вышел в № 69 от 21 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ТАМ ГДЕ У ВАС СЕВЕР, У НАС — ДЮК Музыкальный компас определил направление его жизни. И музыки. И любви Квартиру полностью переделал сам хозяин. Из трехкомнатной «распашонки» получилась стильная, с раздельными ходами. Двадцать пять лет...


ТАМ ГДЕ У ВАС СЕВЕР, У НАС — ДЮК
Музыкальный компас определил направление его жизни. И музыки. И любви
       
       Квартиру полностью переделал сам хозяин. Из трехкомнатной «распашонки» получилась стильная, с раздельными ходами. Двадцать пять лет назад такое сделать было практически невозможно — ЖКО зорко следило за «архитекторами». Друзья посоветовали: держи в кармане 25 рублей. Придет проверяющий, потребует предъявить разрешение, а ты ему — четвертак. От денег пока еще никто не отказывался. И вот квартира давно уже переделана, а проверяющего все нет. Деньги отданы жене. Прошло несколько лет. И вдруг звонок в дверь: на пороге стоит высокая женщина — проверяющая из ЖКО. Зашла. Пока она осматривала квартиру, хозяин лихорадочно соображал, где взять 25 рублей, так как денег у него сейчас не было совсем — жена отправилась на рынок. Не скажешь же посетительнице: «Подождите немного, сейчас жена вернется, и мы вам взятку дадим». А она вдруг спрашивает:
       — Это вы сами сделали?
       — Да, все своими руками.
       — Но вы же музыкант!
       — У меня диплом инженера. Так что я инженер, свихнувшийся на джазе, — ответил ей знаменитый композитор и дирижер Олег Лундстрем.
       — Надо же, — вздохнула она, — неужели у нас нельзя сразу строить так, чтобы люди потом не мучились?
       После ее визита в квартиру маэстро зачастили соседи — перенимали опыт.
       «Советский джаз родился в 1916 году в городе Чите». Так про Лундстрема говорил главный джазовый критик страны Алексей Баташев. В дату рождения не веришь, когда смотришь на Олега Леонидовича. Всегда подтянут, ухожен. Очень живые, молодые глаза. И видимо, большая сила воли. В свои годы может два часа стоять и дирижировать оркестром. Постоянно острит. Терпеть не может компьютер. В свободное от концертов и репетиций время разбирает обширный архив. Сыплет налево и направо цитатами из Вернадского, причем они у него подходят практически к любой ситуации. Со мной проговорил часа четыре и, кажется, мог бы еще больше. Выдохлась — я...

       
       — Жена меня называла неунывающим оптимистом. Я всегда жил по принципу — не надо биться головой об стенку, если не можешь ее проломить. Значит, так распорядилась судьба! Придет время, и все будет по-другому. А музыка заставляет забыть обо всем плохом.
       — Почему вы, инженер, начали играть и аранжировать джаз?
       — Совершенно случайно услышал музыку Дюка Эллингтона и влюбился в нее навсегда. Тогда, в начале 30-х годов, я учился в школе в Харбине и в одном магазине услышал пластинку с композицией Эллингтона «Дорогой старый Юг». Я просто обалдел! Какие чудные звуки! Какая энергия! Я не совсем понял, что это такое, но сразу же купил пластинку. Она у меня до сих пор хранится.
       — И после этого собрали свой оркестр?
       — Не совсем так. Я оркестр не собирал. Просто мы с друзьями играли время от времени — саксофон, труба, банджо. Играли то, что нравилось. В джазе не разбирались. Эту пластинку Эллингтона заслушали до дыр. Все пытались понять: почему они играют на тех же инструментах, а звук совсем другой? Чего они туда добавляют? А потом подумали — раз нам так нравится, то и сыграть мы тоже сможем. Я предложил — давайте организуем биг-бенд, их тогда в Харбине было очень много. Возник вопрос: кто будет руководителем? Кто-то сказал — Олег. Так меня и назначили. И знаете, почему практически все джазоркестры распались, а мы — нет?
       — Не знаю.
       — Да потому, что не я организовал, а меня назначили. Я всю жизнь боялся, что буду плохо работать и меня переизберут. Поэтому старался. (Смеется).
       — Кто-то из музыкантов играет с вами до сих пор?
       — Нет, я один остался. Но два моих друга, с которыми мы начинали, живы, они сейчас на пенсии.
       — Где вы начали выступать профессионально?
       — В Шанхае. В 30—40-х годах это был удивительный город — дальневосточным Вавилоном его называли. Жизнь кипела! Одних только биг-бендов там было два-три десятка — американские, китайские, европейские. Играли мы в так называемом «Маджестик-балрум». Это большой танцевальный зал, где играли биг-бенды. Стояли столики. По краям зала сидели девушки для танцев. Только партнерши для танцев, и ничего другого! Было очень хорошо. В этом городе я узнал, что такое рыночные отношения, и быстро приспособился к ним. Мы играли в Шанхае до 1947 года.
       — Хорошо жилось в Манчжурии?
       — Замечательно. Несмотря на то что в стране был тогда кризис, советские граждане жили там очень хорошо. Тогда еще действовал договор, заключенный между царским и китайским правительствами, согласно которому доход от совместных проектов делился поровну. Поэтому советские граждане не знали, куда девать деньги. Правда, об этом не ведали в Советском Союзе, так как разглашать тайну строго воспрещалось. Те, кто вернулся в Союз и рассказал, что живут тут при коммунизме, заканчивали свои дни в лагерях.
       — Но вы все-таки вернулись из «рая» в суровую советскую действительность. Почему?
       — Япония оккупировала Манчжурию, и жить там стало невозможно.
       — А у нас в то время и джаз запрещали. Как же вы сохранили свой оркестр?
       — А вот именно потому, что хорошо усвоил урок рынка: на этот товар спроса нет — ищи другой. Поэтому, когда в Казани, где мы жили и работали, нам сообщили, что очередной пленум комсомола решил, что джаз стране не нужен, я не особо расстроился. Решил, что буду заниматься чем-нибудь другим.
       — И чем же вы занимались?
       — Учился в Казанской консерватории. Писал аранжировки к народным татарским мелодиям, к музыке из советских кинофильмов. Кстати, у меня есть аранжировки песен «Катюша» и «Шаланды, полные кефали», которые тогда исполнять запрещали. Про мою «Катюшу» говорили, что почти советский гимн я одел в американские одежды. Написал для Татарской филармонии «Волжскую симфонию», которую до сих пор исполняют.
       — Неужели вы были послушными и не играли джаз?
       — Разумеется, играли. Директор Казанской филармонии очень любил джаз, поэтому помогал нам устраивать концерты. И один раз нас услышали москвичи.
       — После чего вы проснулись знаменитыми?
       — Да мы, в общем-то, и были всегда знаменитыми — и в Шанхае, и в Казани. Наши друзья помогли нам устроить десять концертов в здании драматического театра. Десять дней были аншлаги. Слухи о наших концертах дошли и до Москвы. В Казань приехал человек по имени Михаил Цым — он потом долгое время был у нас администратором в оркестре. Посмотрев наш концерт, сказал: «Не должен такой оркестр оставаться в Татарии!»
       — И вы тут же поехали за ним в Москву?
       — Нет. Мы «поломались» немного. А если серьезно, то объяснили, что джаз запрещен и мы не верим в успех. Москвичи ничего не ответили, уехали, а через месяц нам прислали письмо, что нас перевели на работу в Москву и мы должны срочно выехать. Как разозлился ректор Казанской консерватории, когда узнал, что мы уезжаем! Ведь мы уже преподавали у него в консерватории.
       — В Москве вас приняли с распростертыми объятьями, предоставили жилье?..
       — Не совсем так. С жильем была связана интересная история. Уже работая, мы начали строить себе дом. На это было распоряжение Совета Министров о том, что мы можем построить себе жилье на сверхплановую прибыль. Дом получился замечательный — со звукоизоляционными перекрытиями, с репетиционными залами на первом этаже. Такого дома тогда в Москве не было. И вот, только мы приготовились въезжать, как вдруг узнаем, что наш дом заселили другими людьми! Пришлось идти к Фурцевой жаловаться.
       — Помогло?
       — Да. Она удивленно выслушала наш рассказ. Покачала головой. А потом набрала номер телефона Бабушкинского исполкома и начала говорить.
       (Тут Лундстрем превратился в Фурцеву. Жестами, интонацией, паузами показал, как она разговаривала по телефону:
       — ...Так вы что, не знали об этом? — Фурцева-Лундстрем возмущенно вскинула брови. Помолчала, выслушав ответ. — Так что мне им передать? ...Да, они у меня сидят. (Пауза). Хорошо, я им скажу, чтобы пришли на заседание исполкома.)
       — На заседании исполкома перед нами извинились, — завершив свой маленький спектакль, продолжает Лундстрем, — и вскоре расселили по квартирам столицы. К сожалению, в разных домах.
       — Олег Леонидович, слышала, что на джазовом фестивале в Санта-Барбаре ваш оркестр получил высокую оценку.
       — Еще бы! Нас признали одним из лучших биг-бендов в мире. И единственным оркестром, который имеет свое творческое лицо на этом фестивале. Так про нас говорили американцы.
       — В чем успех вашего оркестра, как вы думаете?
       — В том, что мы научились оживлять музыку. Великий Тосканини был страстным поклонником Эллы Фитцджеральд. Казалось бы, разные жанры. Почему? Да потому, что когда Элла выходила на сцену и начинала петь, через две-три ноты зал был в ее руках! А вообще мы и не подозревали, что добьемся таких высот. Нравилось играть, и все. Но самое главное, что музыку, как женщину и родину, нужно любить бескорыстно. Тогда больше получишь.
       — Дома, когда нет концертов, вы какую музыку любите слушать?
       — И дома джаз слушаю. А еще очень люблю фольклор. Ведь практически все направления музыки вышли из фольклора. Первые негритянские блюзы — это фактически народные мелодии. Поэтому я с удовольствием делаю аранжировки на народные мелодии: грузинские, татарские, русские... Фольклор не может быть плохим, так как это музыка, выстраданная людьми. А знаете, кто из наших сегодняшних политиков лучше всех знает джаз?
       — Честно говоря, нет.
       — Евгений Примаков. Один раз мы играли в зале Чайковского. Он зашел в гримерную в антракте с раскинутыми руками, как будто хотел меня обнять. Поблагодарил за игру и сказал, что слушает нас с 14 лет. Он тогда жил в Тбилиси. И когда мы выступали в Летнем саду, вместе с другими мальчишками залезал на забор, откуда слушал нас. Примаков признался, что у него есть почти все наши пластинки. Конечно, мне было очень приятно.
       — В будущем году исполняется 150 лет Чите. Вы что-нибудь приготовите родному городу?
       — Разумеется. Я сейчас пишу новую программу, которую исполним на торжествах в Чите. Между прочим, они тоже мне готовят сюрприз: назовут улицу в честь династии Лундстремов.
       — Расскажите немного об истории вашей фамилии.
       — Мой прадед, Франц Карлович Лундстрем, приехал из Швеции очень давно. Дед заведовал лесным хозяйством Забайкалья. Отец возглавлял отдел культуры в Государственной Думе Дальневосточной республики. По материнской линии бабушка-гречанка была белошвейкой.
       — А правда, что в вас течет кровь Тараса Шевченко?
       — Да, прадед по материнской линии являлся внучатым племянником Тараса Шевченко.
       — Знаете ли вы шведский язык?
       — Да, говорю. С министром культуры Швеции обедал в посольстве. Мы много говорили о шведской культуре и о том, как она пересекается с русской.
       — Но сами-то вы себя кем считаете — шведом, украинцем или греком?
       — Русским!
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera