Сюжеты

ВОКЗАЛ ДЛЯ ОДНИХ

Этот материал вышел в № 71 от 28 Сентября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Потому что они во всей стране — одни Год назад я поехала в Кочки. Районный центр в четырех часах от Новосибирска. Не доезжая Кочек, увидела табличку: «Новый Вокзал». Железной дороги в округе нет. Почему вокзал, да еще новый? Если новый,...


Потому что они во всей стране — одни
       

  
       Год назад я поехала в Кочки. Районный центр в четырех часах от Новосибирска. Не доезжая Кочек, увидела табличку: «Новый Вокзал». Железной дороги в округе нет. Почему вокзал, да еще новый? Если новый, значит, был старый?
       — А-а! Да это двенадцать пьяных дворов и одна учительница. Ихний президент. Она там царствует лет двадцать, не менее. Дольше всех правителей. Вот и весь Вокзал, — сказал шофер.
       Этот пьяный вокзал с президентшей-учительницей не давал мне покоя весь год.
       Какая она? Старая? Молодая? Что занесло ее в эту деревню?
       В течение года нет-нет да и полоснет душу мысль о «Новом Вокзале».
       29 августа я махнула в Кочки, уверенная в том, что президентша будет на учительской конференции.
       ...Она оказалась совсем не такой, как в моем воображении. Очень моложавая. Красивая. Одета элегантно. Настораживала интонация ее речей. Казалась неестественной и выспренней. На первый взгляд все ее поведение отдавало экзальтацией, пока я не услышала в ее голосе нечто, отчего начала тихо плакать.
       Да, я плакала. Она говорила о своих «мультиках» (пьяных мужиках), а я заново проживала начало своей профессиональной жизни в деревне. Главного события всей моей жизни, как я теперь понимаю.
       Вот такой, как она, могла быть я.
       Если бы осталась в своей Заковряжке.
       Если бы хватило мужества жить, как она.
       Если бы не сманили аспирантура и прочая суета сует.
       
       Сразу после института она захотела пожить с мамой, чтобы той было хорошо. Елена — поздняя дочь. Всю войну Татьяна Васильевна, мать Лены, работала на тракторе.
       А еще, как говорит учительница, зажелала она отплатить земле, на которой родилась. Не заметила, как вросла в людей, живущих на Вокзале.
       ...Однажды наступает момент, когда ты понимаешь, что твоя жизнь и есть нареченная судьба. А может, наказание? Кара небесная.
       Одно Елена знает точно: на ту жизнь, которой живет, обрекла себя сама. А если на ТО Божья воля, тогда жизнь не кара, а награда.
       — Знаете, очень трудно разобраться, где наказание, а где награда. Не надо торопиться с определениями. Все в жизни не так очевидно, как кажется... Мы разные люди. У всех своя жизнь. Но есть нечто, что нас объединяет пожизненно, — мы вместе живем на этом островке.
       Она несколько раз останавливалась, желая уточнить то, что называет общей жизнью.
       Вокзал — это не просто пространство. Оно одухотворено лесом, землей, небом, грибами, ягодами и всякой живностью.
       Елена — биолог. Ощущение жизни как биологического дара не перестает изумлять ее. Она не может пройти мимо цветка: тычинки, пестики...
       — Мама, мы можем хоть раз пригнать коров домой спокойно, без учения? — умоляет сын Ренат.
       
       Ее дом — это вокзальная церковь. Сюда идут с горестями, радостями, приговаривая: «Ты наша матушка Тереза».
       — Я, наверное, что-то среднее между таежной Агафьей и матушкой Терезой.
       ...Когда просят разнять семейную драку, Елена надевает старые очки на случай мордобоя. Если участники драки не узнают Елену, она уходит. Дожидается утра.
       Бывает так: приходит отец. Просит написать заявление на сына. Елена уговаривает отца: «Приходи завтра. Я тебе помогу. Мы напишем хорошее заявление и накажем сына».
       Президентша знает, что наутро отец простит сына, даже если тот отрубит ему руку. Результат всегда один и тот же: «Спасибо вам большое, что не вызвали милицию».
       Ведем разговор о пьяной матери, покончившей самоубийством. Жду вопиющего гласа. Его не будет. Не судья она ей. Не судья!
       — Была Троица. Поминали усопших. И моих тоже. Я это знала. В ту ночь меня в деревне не было. Уехала в Быструху к сестре. Деревня напилась... Ну, глотнула уксусной кислоты мать своих детей. Она это уже не раз проделывала. Ей было 35 лет. Выпила в пять вечера, а в четыре утра скончалась. Я бы из-под земли достала или машину, или лошадь. А если бы не было ни того, ни другого, я бы на горбушке ее уволокла до больницы. До сих пор думаю, почему я тогда уехала, хотя прямой моей вины нет, но все равно виноватюсь.
       Любит своих «мультиков» Елена. «Мультиками» вокзальных жителей назвали кочкинские шоферы. Раз в месяц Елена нанимает автобус и слышит: «Без вас «мультиков» не повезем. Они по дороге теряются». Да, бывает, что на обратный путь пенсии уже нет.
       «Скорую помощь» вызывает только президентша.
       — Верещагин, — обращается она к заболевшему, — у тебя честный приступ или до первого своротка, где ларек с водкой?
       Кажется, на этот раз Верещагин по правде болен.
       Иногда приходится наказывать. Самое суровое наказание — три раза не ездить в Кочки.
       — А ты чего не садишься в автобус? — спрашивает Елена старика.
       — Так ишо же один раз я не въездной...
       Только потом, уже перед самым отъездом, я пойму, откуда эта сила жить на Вокзале.
       Да, они пьют и могут украсть. И тогда единственной защитницей в суде является Елена. Ее речи заставляют вспомнить традиции великих адвокатов, знавших, что стоит за преступлением мужика.
       Да, они пьют. Но они и работают задарма годами. Зарплаты никакой. Любой новый русский («пушистый, пальцы веером») может за бутылку водки нанять «мультика». И тот обработает огромное поле.
       — Наши мужики все мастеровые, — говорит Елена. — Просто они попали в водоворот. Их лишили судьбы. Ведь были здесь и ферма, и колхоз. Была работа.
       Перестройка жестко прошлась по людям деревни. Пригоняли скот, угоняли скот, забивали скот. Кормить было нечем. Запивались. Иногда аппарат доильный подносили к быку. Фермерствовать мог тот, кто ближе стоял к власти. Технику нахапал и кредиты взял льготные. Простому мужику не выскочить. Не выбиться.
       — А знаете, почему еще пьют? Не пороскошествовать, нет! Это как выход из безвыходного положения. Вот такая реакция у человека, загнанного жизнью в тупик.
       Вот даже если украл... Ну, пропил. Нет у него ничего, понимаете, ничего. А он праздник решил себе устроить. Люди упустили время. А иногда думаю: время упустило этих людей.
       ...Разные люди живут на Вокзале. Есть с большой судимостью. Но многих Вокзал спасает. Елена рассказывала про одного парня. Сейчас его нет на Вокзале. Клюкву готовит. Так вот: этот парень говорит: «Я не сел еще потому, что на Новом Вокзале живу. В другом месте давно бы сел».
       — Мне их жалко. Очень. Иногда идут с таким личным, что мне стыдно слушать.
       
       Елена закупает в Кочках «Приму». Сама не курит. И муж тоже. Закупает для «мультиков». «Для своих прихожан», — говорит мать Елены.
       Иногда просит мужа сказать, что ее нет дома.
       — Что же ты такой спокойный? Видишь, опять пьяненький идет. Вышел бы, сказал, что нет меня. А он: «Иди, Лена, твои пришли». Вот и все. Выхожу, и все начинается сначала.
       На день рождения Елены «мультики» заказали по кочковскому телевидению песню «Комбат».
       — Мне так печально сделалось. Ну что это такое, почему комбат? В роду военных не было. Наверное, на зоне сижу — тут я у них Батяня.
       ...Все мои попытки завести разговор о политике ни к чему не привели. Елена выносит за скобки разговоры о вождях и партиях. «Мультики» поддерживают Зюганова? А как вы хотели? При коммунистах они жили, сейчас — выживают. Вот и вся недолга.
       Когда Елена открыла школу, в глаза бросились два огромных портрета — Фридриха Энгельса и Карла Маркса. По инерции я начала шарить глазами Ленина. Нигде Ленина не было.
       Портреты были в хорошем состоянии.
       — Помните то время? Портреты выкидывали, фигуры меняли... А эти господа до меня висели. Я спокойно сняла портреты. Спрятала в надежное место.
       Однажды спросила себя: а что лично мне плохого сделали эти господа? Ничего! И обратилась к ним: «Вас все предали. Поживите со мной, мужики, поживите», — сказала я. Вот и повесила.
       ...Мимо нас проходит мрачный «мультик» с ведром. Он оказался мужем той самой женщины, которая покончила с собой. У «мультика» есть дети.
       Дети пьяниц — особая забота Елены. Когда начинала работать, школа была многонациональной: и казахи, и татары. Семьи были большие, но пили мало.
       В пьющих семьях дети очень самостоятельные. Знают, что им никто нос не подотрет. Но рано или поздно они встанут на дорогу отцов.
       — Я никак не могу понять, отчего это так фатально? Яблоко от яблони далеко упасть не может? Никак?
       Иногда повтор бывает очень далеким, но это повтор все той же судьбы. Вот в чем ужас.
       Как учительница я все норовила спросить ее про «плоды учения». Елена сама вышла к этой теме, но оказалась напрочь лишенной учительского эгоизма.
       — Всегда сумею по почерку дела, заведенного на моего бывшего ученика, определить его характер. Что бы ему ни приписали, я увижу в нем и прежнее благородство, и много чего, что не видит никто...
       Однажды девочка написала: «Хочу работать Еленой Ивановной». Она образ жизни воспринимает как профессию: «Буду, как вы, хлеб привозить, свет подавать, вызывать милицию, когда пьяные...»
       Больше всего на свете Елена не переносит пьющих женщин. Если мать запила — дите ест дробленку.
       Приходит как-то пьяница. Продает мешок дробленки. Дешево.
       Елена спрашивает:
       — Какая у тебя дробленка? Может, ее поросята есть не будут?
       — Будут, Елена Ивановна, еще как будут. Светка моя ест.
       — Смотри, какая жизнь. Один печется, съедят ли дробленку поросята. У другого ребенок ест эту дробленку.
       
       Все еще езжу по деревням и спрашиваю про Пушкина. Спросила Елену.
       — О! Это чудо! Пушкин детей не озадачивает. Им с ним хорошо. Красота и гармония.
       Заговорили о муже. Елена сказала:
       — Тофик — как Пушкин. Меня не озадачивает. Не пьет, не курит. Работает на тракторе.
       Тофик — азербайджанец. Поступал в Сибири в медицинский. На родине были большие взятки. Что-то не заладилось... Бросил. Шабашка завела в Новый Вокзал. Здесь встретился с Еленой.
       Он вырос в солнечной Ленкорани. Особенно запомнились детские годы. Море и арбуз, брошенный в воду. За день арбуз сильно охлаждался. Его разрезали прямо на пляже.
       Раньше ездил домой. Сейчас это неподъемно. Елена улавливает тоску мужа по родине:
       — Тофик, дорогой, ты не печалься. Ты живешь на Вокзале. Представь себе, что это вокзал, на котором написано: «Ленкорань». Живи и здравствуй! Почему ты решил, что это не тот вокзал, который тебе нужен?
       Тот! Твой поезд еще не ушел...
       — Дети пошли — все! Это уже серьезные тормоза, — продолжает железнодорожную метафору жизни Тофик.
       
       Все-таки почему Новый Вокзал? А никто не знает. Точно известно, что в соседней Жуланке была Старовокзальная улица.
       Люди начали поодиночке лепиться в этих краях. Селились хуторами. Единолично. Или, как здесь говорят, однолично. Пришло время месту имя дать.
       — Ну, если в Жуланке жили на Старовокзальной, пусть это будет Новый Вокзал, — будто бы так сказали люди.
       ...Однажды на дороге Тофика останавливает «Москвич»:
       — Здравствуй!
       — Здравствуй!
       — Это Новый Вокзал?
       — Новый Вокзал.
       — Где здесь железная дорога?
       — А нет ее...
       — Поезда, спрашиваю, где ходят? Дочь приехал встречать.
       Так и не встретил. Все рельсы норовил увидеть.
       ...Елена говорит: «Я — с Вокзала». Подруг это раздражало. Обижались они. А она в ответ:
       «На вокзале
       В темном зале
       Двух подкидышей нашли...»
       — Понимаешь, Вокзал — это моя родина. С Вокзала началась вся моя жизнь. Каждый кустик ночевать пустит.
       Не пугает однообразие жизни?
       — Да что вы! Господь с вами! Мне не надо Голливуда, — последнее слово Елена произносит с американским шиком. — У меня свой Голливуд. Какое разнообразие... Сегодня — боевик, к вечеру, глядишь, возникает мелодрама. Завтра — комедия. Потом чистая драма. И постоянно — мультфильмы...
       Живу здесь и думаю: вот в тюрьме есть определенный срок. Допустим, пять лет. Арестант думает: через пять лет я выйду.
       А я тут пожизненно. Не знаю, когда срок кончится.
       «А срок ли это? — неожиданно резко спросила она. И круто поменяла интонацию. — Я ПОЖИЗНЕННО СЧАСТЛИВА. ВСЁ!»
       
       Надо было уезжать. А не хотелось. Хотелось остаться не на пожизненно, а на неделю.
       Лена угадала мои желания.
       — Приезжайте зимой. Свинюшку зарежу. Мясо будет.
       Тофик предложил мне колобок мясного фарша и кружок сливочного масла. Я отказалась. Какое мясо и масло, если у меня ощущение абсолютного счастья: и от вида «мультика» с ведром, от Маркса с Энгельсом, от уклада жизни, где хорошо всем — старым и малым.
       Когда я назвала свою улицу Вокзальная Магистраль, Елена вскрикнула:
       — Как вы могли так долго таить, что и вы с вокзала! Я должна была это знать сразу. У нас была бы совсем другая встреча.
       Я верю: было бы все по-другому. Не успела сказать Елене, что по крещению я вовсе никакая не Эльвира, а самая настоящая Елена.
       Но это я скажу ей, когда мы зарежем свинью в ноябре.
       Теперь я действительно уезжала. Последний раз бросила взгляд на пьяненькую деревню. Солнце уже село. Накрапывал мелкий дождь. Что-то сломалось в моем возвышенном состоянии.
       Она опять угадала мою печаль и сказала на прощание:
       — Хорошее полюбить легко. А ты попробуй полюбить плохое и признать его выше лучшего.
       Такая она, президентша. Я вспомнила, как она ответила на мой вопрос о том, как соотносятся взгляды отдельного человека с самой жизнью.
       — Мои взгляды помогают мне жить. Ничто на свете не способно изменить мою веру. Если веры моей нет, это означает только одно: я умерла.
       
       P.S.
       Я перечитала написанное и поразилась тому, насколько мое письмо не соответствует тому настроению, которое было у меня на Новом Вокзале.
       Долго не могла понять, в чем причина этих несоответствий.
       Теперь я знаю: Елена обладает даром, который в старину называли преображением.
       Она не боится жизни, какой бы жестокой та ни была. Живя этой жизнью, она пересоздает ее.
       Не потому ли «мультики» говорят: «Если она уедет, нам одна дорога — в могилу».
       Я многого не поняла в этой вокзальной жизни, но один из первых уроков отпечатался в мозгу фразой: пустая это затея — искать счастье вне себя. Источников счастья вне себя нет.

       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Благодаря вашей помощи, мы и дальше сможем рассказывать правду о важнейших событиях в стране. Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас. Примите участие в судьбе «Новой газеты».

Становитесь соучастниками!
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera