Сюжеты

МЕДИАТР ИСКУССТВА

Этот материал вышел в № 72 от 02 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Любить искусство отвыкли — теперь его ценят. Хороший художник стоит денег. Не стоит денег — не стоит и внимания. Так думает большинство. Большинство всегда думает одинаково. Есть меньшинство, которое искусство все еще любит. Потому что...


       
       Любить искусство отвыкли — теперь его ценят. Хороший художник стоит денег. Не стоит денег — не стоит и внимания. Так думает большинство. Большинство всегда думает одинаково.
       Есть меньшинство, которое искусство все еще любит. Потому что пассивная любовь стала привычкой. Это как мыть ноги.
       Марат Гельман — человек, для которого любовь к искусству стала профессией. Когда любишь — демонстрируешь всем. Смотрите, что у меня есть. Что есть в России. Оказывается, есть искусство, о котором никто не знает. Гельман коллекционирует произведения современного искусства и организует выставки. Галерея Гельмана — одна из первых частных галерей в Москве.
       Но. Между произведением и зрителем — пропасть. Боязнь открыть дверь маленькой частной галереи у нас так же в крови, как примерить в бутике дорогую вещь, которую никогда не купишь.
       В сентябре прошлого года Гельман организовал фестиваль искусства "Неофициальная Москва", где неизвестные одаренности показывали себя. Молодежь была в восторге. В восторге был и Сергей Кириенко — фестиваль проходил в рамках его предвыборной кампании.
       
       — Нашей молодежи интересна политика?
       — До мая прошлого года это ее не интересовало. Слава богу, нынешнее поколение больше ориентировано на культуру, чем на политику. Но год назад сложилась ситуация, которая коренным образом такое отношение изменила. Я имею в виду ситуацию, когда все были уверены, что место следующего президента займет Евгений Примаков. Молодые тогда всерьез испугались. Примаков для них был символом прошлого, а молодежь боялась возврата к тому, что уже было. Этот страх заставил многих начать интересоваться политикой.
       — Политика — тоже искусство?
       — В этих сферах действительно много общего. Схожи сами фигуры политика и художника. Они уверены в том, что знают, каким путем идти. Их главная задача — дать обществу себя, сделать карьеру. Оба эгоцентричны, то есть все должно крутиться вокруг них. Настоящий политик тем и отличается от чиновника, что сам решает, по какому пути пойти. Тем же самым настоящий художник отличается от дизайнера. Дизайнер выполняет чей-то заказ, а художник ловит идею, которая носится в воздухе, и реализует ее в своем проекте.
       — Но ведь политик не так свободен, как художник.
       — Политик не может позволить себе быть против общества и против народа. Художник может, а иногда и должен. Он имеет право заявить, что народ — дурак, большинство граждан России ничего не понимает в искусстве. Политик этого никогда не скажет, потому что зависит от народа гораздо больше, чем художник. Тот же имидж политиков строится вовсе не из эстетических принципов, а из соображений того, что понравится народу. Поэтому политики во многом становятся рабами общества.
       — По-моему, современное искусство тоже стало рабом общества — кругом одна сплошная конъюнктура.
       — Если говорить о конъюнктуре как о сиюминутности — безусловно. Искусство стало сиюминутным. Но бывают времена, когда только сиюминутное становится вечным. Если взять, к примеру, историю искусств, станет понятно, что наиболее яркие явления — те, которые претендовали на то, чтобы отразить определенный исторический момент. И они попадают в историю вместе с этим моментом. Если то, что сейчас происходит с исторической точки зрения, важно, то сиюминутное искусство попадет в вечность как иллюстрация. Правда, искусство всячески стремится не иметь никакого отношения ко времени... Но это скорее вопрос удачи. Ведь многие талантливые художники не были оценены современниками.
       — Вам не кажется, что сейчас уровень культуры стал заметно ниже, а искусство — примитивнее?
       — Сейчас искусство стало более демократичным, а раньше, каким бы правдивым ни было изображение, ты всегда чувствовал четкую дистанцию, понимал: то, что ты видишь, — вымышленное, настоящая жизнь совсем другая. Художники делали жесткие вещи, но это не воспринималось, как обращение к низменному. Верещагин рисовал черепа, но никому и в голову не могло прийти, что он призывает к смерти. Веласкес, когда писал голых женщин, тоже ни к чему низменному не призывал. Вы смотрите фильм, начиненный убийствами и насилием, но не думаете, что режиссер нарушает табу. А когда люди видят перфоманс Кулика, это ощущение возникает. На самом деле то, что делает Кулик, происходит в зоне искусства, в рамках художественного пространства. Но люди воспринимают это как действительность, нарушенный запрет. Поэтому современнные художники часто сталкиваются с проблемой непонимания.
       — Просто люди к этому не привыкли.
       — Разумеется. У нас еще с советских времен есть четкое ощущение, что искусство должно чему-то учить. И что художник — не такой, как все. Это тот, кто знает истину и имеет право миссионерствовать. Сегодняшний творческий человек в отличие от художника XIX века перестал быть морализатором и дидактиком. Искусство отказалось от роли учителя — оно не имеет на это права. Сегодня художник смотрит на мир и пытается каким-то образом реагировать на происходящее. Он боль, но не лекарство. Он фиксирует то, что существует в мире, но не дает никаких рецептов.
       — Получается, каждый вправе считать себя художником.
       — Это не новая мысль. Ремеслу можно научить, таланту — никогда. С тех пор как технический прогресс стал работать с изображением, понятия художник и ремесленник, которые раньше были совмещены, начали развиваться как две разные профессии. Сегодня художником может стать человек, умеющий мыслить, но не умеющий рисовать. Его социальная функция гораздо шире, чем у ремесленника. Найти новое крайне сложно, хотя это новое может быть очень простым. Взять хотя бы тот же черный квадрат. Он ведь очень простой, особенно для повторения. Надо относиться к искусству, как к образу мышления, где ремесленные качества являются вспомогательными.
       — С годами искусство будет упрощаться?
       — Сложно сказать. Сейчас на него влияют очень мощные внешние факторы. Исчезло понятие будущего. Раньше все творили, надеясь, что потомки оценят. Весь мир существовал, как такой дом с чердаком, где есть столовая, где происходит жизнь, библиотека, куда складывается все ценное, и чердак, куда складывается все ненужное. Следующее поколение приходит на чердак, вытирает пыль с того, что было не нужно, и говорит, что это гениально. Сегодня у нас нет чердака. Все, что не оценено, тут же утилизируется. У последующих поколений нет даже возможности сделать переоценку.
       — То есть мы можем практически не оставить следа...
       — Поэтому так важно, что сейчас появились музеи современного искусства, коллекционирующие то, что производят современники. Это экспонаты, в которых зафиксировано наше время. В XIX веке такого не было — коллекционировали только старое.
       — Каким вы видите искусство в будущем?
       — На нас свалился Интернет. Это новая среда обитания, которая очень сильно изменила мышление. Раньше художнику было сложно установить коммуникацию со своей аудиторией. Сейчас это просто. Следовательно, художник будет искать новые задачи. Если совсем пофантазировать, я думаю, появится устойчивый феномен коллективного творчества в искусстве. Раньше художник зачастую не мог объяснить свое искусство и являлся эдаким медиатром между зрителем и божественной энергией. Теперь искусство стало более артикулированным. И сразу же появились творческие тандемы. Потому что если я могу объяснить тебе замысел, мы можем вместе что-то сделать. Появилась тенденция к коллективному творчеству. И в дальнейшем это может дать фантастический результат.
       — Но ведь творчество — изначально вещь довольно индивидуальная.
       — На первый взгляд коллективное творчество действительно кажется немного нереальным. Но ведь то же самое произошло в свое время в науке. Несколько веков назад ученые творили в одиночестве. Очередное открытие были заслугой одного человека. В XIX веке появились лаборатории, где над идеей работали уже несколько человек. Это привело к научному прогрессу. Сейчас существуют уже целые научно-исследовательские институты, где огромные коллективы ученых работают на результат. Сейчас нам кажется, что подобное в искусстве невозможно, но и в науке это тоже казалось невозможным.
       — Почему сейчас молодежная культура и искусство находятся в оппозиции?
       — В ХХ веке смена художественных парадигм и смена поколений перестали быть синхронными. Раньше все было четко: классицизм — одно поколение, романтизм — другое. И эти поколения не конфликтовали, не накладывались друг на друга. У них были понятия традиции, диалога. В первой половине ХХ века парадигмы менялись раз в 10—15 лет, сейчас все происходит намного быстрее. Условно говоря, Пикассо был еще жив, а после него уже было шесть поколений. То есть он не был уже интересен художественной среде. Человек физически жил, но чувствовал себя музейным экспонатом. Сейчас происходят конфликты между художниками прошлого и настоящего. Художники прошлого имеют гораздо большее политическое влияние, имеют возможность изничтожать и не принимать новое. В России это особенно заметно, потому здесь в сознании людей место искусства будущего занято искусством прошлого. Поэтому вся молодежная культура вместе с современным искусством — "неискусство". Старшее поколение просто не хочет признать, что их культура отошла и пришла новая культура.
       — В свое время вы наделали много шума акцией против памятника Петру I в Москве. Может, стоило отвезти его в Питер и не мучиться?
       — Если его устанавливать в Питере, то только горизонтально. Санкт-Петербург — стилистически выдержанный город. Москва — нет. Поэтому в этом плане памятник более московский. Но тут он тоже смотрится очень абсурдно. Это такой китч — напоминает грузинскую чеканку начала века. Был такой стиль — псевдорусское барокко, когда появились люди уже состоятельные, но не богатые, которые хотели, чтобы у них было все, как в настоящих домах. Вот и покупали чеканку "под золото". Но когда она маленькая — ручки дверные медные, например, или подсвечники, это еще терпимо. Но огромная статуя в центре города. Ужас, да и только.
       — Вы считаете, своей акцией вы могли бы что-то изменить?
       — Художник всегда хочет изменить мир. Взять к примеру того же Глазунова, который своими картинами-плакатами хочет усовестить людей...
       — По-моему, Глазунов один из самых больших конъюнктурщиков...
       — Глазунов, конечно, конъюнктурщик, но искренний в том плане, что он и себя убеждает тоже. Этим он отличается, к примеру, от Пригова, который сам никогда не становится рабом собственных игр, пусть даже конъюнктурных. Согласитесь, художник мечтает изменить мир. И Малевич, и Глазунов предполагают, что существует некая сила искусства.
       — Но ведь художник все равно мир не изменит.
       — Почему же, иногда это происходит, хотя и по большей части случайно. Например, последняя революция в Праге (когда у нас перестройка уже началась, а у них еще нет) началась с того, что один замечательный художник покрасил танк, который стоял в центре города в розовый цвет. С этого и началась революция — розовый танк никому не страшен. Вот еще случай: мы с Леной Китаевой еще задолго до деноминации делали акцию "Новые деньги", убрали с купюр нолики. Нам казалось, что новые деньги не могут быть с таким количеством нулей. Тут же поползли слухи, что грядет деноминация, и целую неделю люди оживленно скупали долларовую массу. Председатель ЦБ устроил специальную пресс-конференцию и заявил, что никакого отношения к этому проекту не имеет. Разразился огромный скандал. Так что иногда искусство становится частью какой-то политической игры. И народ оказывается в эту игру вовлеченным.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera