Сюжеты

ДРОЖЬ КАК ВИБРАЦИЯ ЖИЗНИ

Этот материал вышел в № 73 от 05 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«Танцующая во тьме». Ларс фон Триер. Прокат фирмы «Парадиз» Все здесь неправильно, все против всех канонов, прописных истин, норм кино и вообще искусства. Та безумная, сумасшедшая ересь, которая одна рождает великие открытия... Ларс фон...


       
       «Танцующая во тьме». Ларс фон Триер.
       Прокат фирмы «Парадиз»

       
       Все здесь неправильно, все против всех канонов, прописных истин, норм кино и вообще искусства. Та безумная, сумасшедшая ересь, которая одна рождает великие открытия...
       Ларс фон Триер, гений он там или просто неистовый храбрец, представляется мне пророком, который явился в мир — как на поприще откровений. Каждая его картина — как бы фрагмент Апокалипсиса, где Бог бьется с дьяволом на полигоне маленькой человеческой души. Обстоятельства валятся на людей, и люди мечутся, как муравьи в зоне землетрясения, и мы содрогаемся перед роковыми силами, потому что «от судеб защиты нет». И называем это кино античной трагедией, хотя на самом деле кинематограф Ларса фон Триера пронизан мощным христианским зарядом.
       Посмотрев «Танцующую во тьме» первый раз, я, как и многие, ошибочно приписала испытанное потрясение безмерной (античной) безысходности трагедии. Но было время подумать. И версия слепого рока как-то усохла, измельчала перед одухотворенной волей, и силой смирения, и несокрушимой любовью, излучаемыми маленькой исландской певицей Бьорк с ее детской улыбкой и каким-то, я не знаю, крамольным голосом (таким голосом поет распятый). По духовной температуре это порой нестерпимо для простого обывательского восприятия. В зале раздаются стоны и рыдание.
       Но, повторюсь, слезы в кино недорого стоят. Сами-то по себе. Не в них здесь дело. Как и не в житейской, довольно простой, хотя и горестной истории, рассказанной с экрана.
       В захудалом американском городке живет бедная чешская эмигрантка с сыном. Работает на конвейере и арендует трейлер у семьи полицейского. Она слепнет. Болезнь — наследственная, сын тоже теряет зрение. Из своей нищенской зарплаты мама откладывает жалкие крохи, чтобы скопить сыну на операцию. В минуту дружеского откровения она рассказывает об этом своему хозяину и приятелю — полицейскому Бобу. Боб обворовывает ее. Слепота, горе, беспомощность погружают ее в пучину какого-то страшного сна, бреда. Она идет к Бобу и убивает его — на ощупь, неумело, жутко, безумно, как бывает только в бреду. Ее сажают в тюрьму. Адвокат, найденный друзьями, пытается ее спасти, но его гонорар составляет как раз ту сумму, что скоплена на операцию. Выбора — жизнь или зрячий сын — для матери не существует. Ее казнят. Перед тем как с петлей на шее провалиться в люк эшафота, она узнает, что ее жертва не напрасна, сын будет видеть.
       Надо бы запретить критикам пересказывать сюжеты. Сюжет — даже не карта, а план местности, где сбит масштаб, а ослепительные художественные откровения заменены кургузым детерминизмом.
       Житие святой Сельмы прорастает из малого зерна, которое заключено в ее слепоте. Поразительный смысл метафоры «тьмы» не в том, что она — снаружи (а внутри, мол, некий свет святости и любви, который и ведет бедную слепую птичку, как «путеводная звезда»), что и выудили бы из слезоточивого сюжета 999 художников. Но Ларс фон Триер — тысячный. Тьма, которую несет Бьорк, — внутри. Это тьма космоса. Темень судьбы, которую любовь не рассеивает, а сгущает. Огонь — слишком простая и хрупкая стихия, она гаснет на космическом ветру, который гудит в неистовом голосе Бьорк. Там пекло черных солнц, радиация рока. Сельма слепа — потому что она и есть рок. И это главное еретическое открытие Триера — Рок обочь Божьего промысла, как проселок в стороне от хайвея. Дикорастущая античность, петляющая вдоль магистральной Истины.
       Ничто не мешало Сельме спастись. Но слишком много тайн скопила она в своем космосе. И главная — ее слепота, которую она слишком хорошо научилась скрывать (чтобы не уволили с фабрики). А когда тайны начали выплывать на Божий свет, им никто не верил. Святая великомученица предстала юродивой мошенницей и злодейкой, и ее следовало распять. Кассандра. И другие.
       У малышки-Сельмы есть страсть — мюзиклы. Она живет в двух мирах, в своей убогой деревне, где цивилизация представлена конвейером и узкоколейкой, а культура — самодеятельным театриком, и в волшебной зоне оперетты, где танцы и песни смывают горе и тоску и нет смерти — как нет ее в мюзикле и в раю. Поет и танцует с ней убитый Боб, весело пляшут рабочие на унылой фабрике, поют судьи и заключенные. Триер прививает мюзикл к стволу трагедии, и это бьет по нервам и по мозгам куда сильнее крови и проповеди.
       Я не помню в кино последнего десятилетия ничего близкого по мощи душевного воздействия, чем ночь Сельмы перед казнью, дорога к эшафоту и совершенно невероятная, почти библейская сцена казни. Жанровый гибрид, созданный бесстрашным гением Ларса фон Триера, шумит ветвями, «полными цветов и листьев», еретической страсти и Божественного смысла.
       Стихия Бьорк сметает условность, сметает саму границу экрана. Выразительная ручная камера, вроде бы исчерпанная Триером со времен «Догмы», вновь пошла плясать, и эта дрожь — как вибрация жизни, фантастическим образом совпадающая с твоим пульсом.
       В психотерапии есть такое понятие «раппорт», когда малейшие движения, реакции и рефлексы пациента улавливаются и отражаются врачом, вплоть до дыхания и сердцебиения. Так устанавливается высочайшая степень воздействия и доверия. У Триера уровень «раппорта» таков, что происходит небывалое: ты переходишь в иное измерение. Смотришь оттуда, с экрана, странными раскосыми глазами Бьорк. Веришь не ей, а веришь ЕЮ. Понятно я выразилась? До последнего мгновения мы ждем, что обойдется... Но не потому, что законы голливудского кино въелись в кожу. Не потому, что по этим законам такой герой, как Сельма, умереть не должен. Не потому, что мюзикл, который ее воображением в самые тяжелые минуты жизни разыгрывается на экране, как бы спрямляет спираль трагедии. А потому, что обреченный человек не в силах поверить в свою смерть. И ты, уже перейдя за грань сопереживания, биологически живя ее нервами, ее кровотоком, ждешь этого избавления...
       И ты ощущаешь, что страшнее всего не сама казнь, а то, что тебе на голову надевают мешок, потому что тебе нечем дышать, и ты кричишь от ужаса и неожиданности. И тебя привязывают к деревянному щиту — как к кресту. И ты ждешь, что в этой заминке, в телефонном разговоре, где с кем-то (с Богом?) обсуждают изменения в процедуре, Божий промысел внесет поправку в рок.
       И она поет — как поет распятый. Как пел бы Он, оставленный Отцом, но не надеждой. Поет, пройдя свой путь искупления, поет, перекрывая ветер вечности, страшным голосом обреченной надежды.
       И песня обрывается.
       Я не знаю, как мы не умерли вместе с ней. А может, на миг умерли. А может, мы и правда бессмертны?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera