Сюжеты

НОСТАЛЬГИЯ ПО ЯПОНИИ

Этот материал вышел в № 75 от 12 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ревнивой! Теперь, зная всю книгу, представляю ревниво, что читающий эти отрывки воспримет их... «Не так»? Нет. Надеюсь, и малой дозы довольно, чтоб оценить непринужденный комизм и изящество изложения. Но — не масштаб. Фабула «гастрольного...


       Ревнивой! Теперь, зная всю книгу, представляю ревниво, что читающий эти отрывки воспримет их... «Не так»? Нет. Надеюсь, и малой дозы довольно, чтоб оценить непринужденный комизм и изящество изложения. Но — не масштаб.
       Фабула «гастрольного романа» — поездка товстоноговского БДТ в Японию. Трагикомические подробности с перевесом в комизм: кого взяли, кого не взяли, чем запастись, что привезти. Как вдруг ударение резко смещается в сторону «траги»: наши сбивают южнокорейский самолет. И уверенно предвкушаемый триумф оборачивается бойкотом «советских» и жгучим чувством безвинной вины.
       Циничнейше (!) рассуждая: не повезло ли рассказчику-беллетристу? Какой сюжет завернула родная власть!..
       Цинизм не из пальца высосан. Вспоминаю Рижское взморье 70-х и сияющего классика советской кинодокументалистики Романа Кармена, вопрошающего знакомых: «Смотрел мой фильм? Какой я там ход нашел!» А «ход» был в том, что фильм про Луиса Корвалана как бы сам собой подскочил на шкале драматизма: подфартило, аккурат скончался сын главного коммуниста Чили, и мастер не преминул воспользоваться заемным трагизмом, закрутивши сюжет вокруг похорон.
       Как понял свою задачу Рецептер? Оказаться на уровне драмы, в которую ввергла действительность. Что ж, оказался. Роман, начатый почти беззаботно, вместил многие судьбы, подчас переломанные, и свою собственную, весьма негладкую. В нем, в романе, вообще многое. Многие. Товстоногов. Ахматова. Ниточка к Блоку, чью пьесу ставит «артист Р.» — между прочим, тоже не просто проводник по мемуарам («дай мне руку, любезный читатель»), а образ. Характер. Воспринимаемый с самоиронией.
       Рецептер — актер (чей Гамлет сразил меня, как Полония, еще в незапамятном 61-м, в Ташкенте). Режиссер. Поэт. Пушкинист, допущенный авгурами в их масонскую ложу. «Организатор производства»: создал Пушкинский театральный центр. И т.д. Впрочем, многоипостасность подозрительна в неренессансный век, и, скажем, знаменитый прозаик, мастер юмора, сам оказывается смешон, когда, беспомощно взявшись за кисть, всерьез объявляет: открыл в себе новый талант.
       Бойтесь универсалов! Но Рецептер-то ответственно профессионален во всем, отчего (каюсь) я как раз и не ждал, что в этаком возрасте вдруг народится прозаик такого уровня зрелости и своеобразия. «Узлов, или Обращение к Казанове». «Прощай, БДТ!» Теперь — «Ностальгия по Японии».
       Кто решит, будто преувеличиваю по дружбе, пусть дождется полной публикации в «Знамени».
       Станислав РАССАДИН
       
       
Владимир РЕЦЕПТЕР
НОСТАЛЬГИЯ ПО ЯПОНИИ
       

  
       Ностальгия по Японии возникла разом у всех, как только стало известно, что вопрос о гастролях практически решен. И пока в главном кабинете обсуждалось, какие именно спектакли должны произвести наилучшее впечатление на японцев, за кулисами возникла особая атмосфера ожидания, тревог и надежд.
       Разумеется, были в театре корифеи, которые знали, что поедут при всех обстоятельствах; их заботили вопросы личной подготовки. Были такие, кому поездка наверняка не маячила; в их скорбные души я боюсь заглядывать. Типовое волнение охватило «средний класс», тех, чье свидание с видом на Фудзияму зависело от самого простого: занятости в спектакле, который поедет. Таких было много, и к ним принадлежал я. На Хонсю и Хоккайдо, а тем более на Сикоку и Кюсю попасть очень хотелось.
       В один из определяющих дней у доски с расписанием спектаклей я встретил артиста Михаила Данилова.
       — Привет, Миша! — бодро сказал я.
       — Привет, Володя! — весело откликнулся он. Миша — один из счастливчиков, что-что, а уж «История лошади» не может не поехать, и сведений у Данилова больше, чем у меня.
       — Ну как, учишь японский? — Это моя завистливая шутка, которую Миша должен подхватить.
       — Учу, конечно. Но есть трудности...
       — Какие же именно? — теперь подыгрываю я.
       — Слишком много иероглифов!..
       — Что делать, Миша, надо напрячься, речь идет о взаимовлиянии древнейших культур, — сочувствую я.
       — Вчера японец смотрел «Лошадь», — сообщает между тем Миша, — а завтра смотрит «Ревизора».
       — Вот оно что, — говорю я, — к нам приехал...
       — Менеджор, — заканчивает фразу Миша, делая ударение на последнем слоге. — На нас он может погореть, но ему обещают цирк. А цирк, как ты понимаешь, покроет все убытки...
       — А ты не знаешь, «Мещан» этот японец будет смотреть?
       «Мещане» — моя главная надежда. Миша вздыхает.
       — Нет, Володя, должен тебя огорчить, по моим данным, «Мещане» в Японию не едут...
       Взяв себя в руки, я спрашиваю:
       — Ну а что едет еще?
       — Еще едет «Амадей», — говорит Миша, глядя на меня с искренним сочувствием.
       Я не сторонник «Амадея», и он это знает. На мой взгляд, это наша репертуарная ошибка. На мой ревнивый взгляд, грешно ставить историю Моцарта и Сальери в изложении модного Шеффера, когда у нас есть гениальная трагедия Пушкина...
       
       Поняв, что Страна восходящего солнца мне больше не светит, я начал соображать направление своих автономных гастролей по городам и весям нашей необъятной родины. Слава богу, такая возможность в запасе у меня была.
       Переговоры с администраторами шли к успешному концу, как вдруг открылись новые обстоятельства: снова заболел Григорий Гай, в Японию его не берут, и предстоит срочный ввод в спектакль «Амадей». Времени остается мало, костюм сложен и дорог, и руководство театра ищет артиста, которому пришлись бы впору камзол и штаны широкогрудого приземистого Гая.
       Нужно сказать, что для поездок за границу состав спектаклей всегда немного корректировался либо из-за так называемых «невыездных», либо ради простого сокращения общего числа едущих. В таких случаях даже на скромные роли могли быть назначены артисты ведущего положения. А что касается массовых сцен, то были в нашей гастрольной практике звездные эпизоды, когда на какой-нибудь революционный митинг, подобрав одежонку поскромней, выходили статистами и Лебедев со Стржельчиком, и Шарко с Эмилией Поповой, и другие прославленные мастера, радуя и веселя своим появлением привычное народонаселение массовки...
       И вот, смиренно настроившись на уральский маршрут, я вдруг узнал, что первым кандидатом на замену Гая в спектакле «Амадей» назначен именно Рецептер. Здесь, конечно, сказались прежде всего интересы дела, но нельзя было также исключить доброго отношения именно к нему, так как эта поездка являлась бесспорным поощрением каждого участника. И не только моральным: суточные в валюте не шли ни в какое сравнение с домашним жалованьем. А тут — сорок дней в Японии!
       Однако вместо бурной радости в моей неблагодарной душе возникла смута, и на то было несколько причин.
       Во-первых, с Гаем я давно и преданно дружил и в случае такой замены становился по отношению к нему невольным злодеем.
       Во-вторых, я не скрывал, что к пьесе Шеффера отношусь с негативной пристрастностью, и теперь входить в спектакль «Амадей» значило поступаться чем-то глубоко принципиальным...
       А в-третьих, сама ситуация казалась мне, будущему отщепенцу, просто унизительной: не роль примерялась к артисту и не артист к роли, а фигура — к костюму!
       ...И вот меня, отуманенного сомнениями, под конвоем ведут на свидание с Гришиным костюмом. Справа — Таня Руданова, заведующая костюмерным цехом, высокая и решительная молодая женщина, прошедшая трудный путь от робкой одевальщицы до ответственного руководителя важного подразделения; а слева — Юра Аксенов, режиссер и помощник
       Г. А. Товстоногова, по слухам — уже назначенный главным режиссером Академического театра комедии и в порядке последнего поощрения у нас едущий в Японию. Оба они призваны всмотреться в сочетание костюма с кандидатом на его ношение и доложить Мэтру, насколько это соединение пристойно. Итак, мы поднимаемся по лестнице, и мое нервное напряжение растет.
       А вот и костюмчик на распялке, вот и дармовой билет до Японии и обратно...
       Стоит мне сейчас подобрать кисти и приподнять плечевые суставы, тем самым укоротив руки; стоит, несколько раздувшись, увеличить объем грудной клетки и изящно сгруппироваться, внедряя себя в штаны и камзол, — и вот она, древняя островная империя! Разве Токио, как и Париж, не стоит мессы?! И разве я не артист прежде всего?
       Настоящий артист должен становиться крупней или меньше ростом, соответствуя выпавшей роли. Нужно только призвать на помощь всю силу воображения и войти в Гришину мерку, как в предлагаемые обстоятельства собственной жизни. Ну, Рецептер, давай, не стесняйся! Вот и Юра Аксенов со своей непроходящей улыбкой подтверждает: «А что? А ничего...» Вот и Таня Руданова делает ласковые стежки на моей биографии путешественника: «Тут немного заузим, тут немного отпустим...» Конечно, они желают мне только добра!
       
       И вдруг, помимо желания и умысла, абсолютно вопреки складывающемуся намерению мое тело и, очевидно, заключенная в нем душа бесконтрольно и пугающе неожиданно выдают неуправляемую реакцию. Артист Р. вытягивается во весь рост и воздевает вверх руки, отчего камзол взлетает до пупа, а рукава задираются до локтей, по-клоунски раскорячивает колени и в отчаянье кричит своим доброжелательным конвоирам:
       — Да вы что, ребята? С ума вы посходили! Всё! Снимаю! Скажите Гоге, что мы честно мерили и у нас ничего не вышло!.. Таня, ты же видишь?.. Юра! Только не улыбайся! И не говори ему, что Рецептер не хочет! Скажи как есть: костюм не подходит!..
       И Юра улыбается мне в ответ многозначительной улыбкой придворного. Я весь в его руках.
       На другой день в костюм Гая удачно помещается артист Валерий Караваев, который все равно едет в Японию в «лошадином табуне», т.е. в «Истории лошади», а я получаю своего «дурака» от каждого, до кого доходит история моей примерки.
       Ну конечно, дурак. Дурак в своем репертуаре! А я и не спорю. Я сам себя ругаю дураком...
       
       Я даже много лет играл роль дурака-правдолюбца в пьесе Жуховицкого «Выпьем за Колумба!», героями которой были трое друзей-биологов. Роль гения играл Олег Борисов. Роль карьериста — Олег Басилашвили. А роль дурака — я. Такое было распределение. Однажды на репетиции что-то не заладилось, принялись выяснять почему, и вот в пылу творческого спора Басилашвили, между прочим, замечает:
       — Понимаете, Георгий Александрович, я называю его дураком, а он не реагирует...
       Товстоногов поворачивается ко мне и говорит:
       — Володя, почему вы не реагируете, когда Олег называет вас дураком? Ведь это же оскорбление!
       А я отвечаю:
       — Георгий Александрович! Ну какое это в России оскорбление? Это — героизация: дурак, идиот, юродивый, сумасшедший... А в нашем случае — просто текст, потому что по действию Олег меня никак не оскорбил.
       Тогда Товстоногов поворачивается к Басилашвили и говорит ему:
       — Олег! Володя прав. Вы говорите текст безо всякого оскорбления. Попытайтесь его оскорбить!
       И вот я сам пытаюсь себя оскорбить, но действую вяло, потому что поезд ушел, то есть списки составлены и на собеседование к старым большевикам мне в райком не надо. И то хорошо...
       Но если сознаться честно, на душе у меня — очень нехорошо.
       
       Во время таких головокружительных гастролей оставшиеся дома начинают комплексовать и чувствовать себя вторым сортом. А что может быть в театре ужаснее этого?
       И бессонными ночами артист Р. тайно возвращается к сцене примерки и грызет себя за мерзкую распущенность и неумение собой владеть.
       — Кто ты такой? — задает он себе бессмертный вопрос Паниковского и свирепо отвечает: — Высокомерный, провинциальный, жалкий премьер! Костюм на тебя мал? Врешь! Не костюм, а роль для тебя мала, а ты, Гамлет несчастный, хочешь играть только большие роли! Бесстыжий каботинец!
       Но проходит темная ночь, и ясным днем начинаешь настраивать себя на другой лад, и в ушах звучит уже другой моноложек:
       — Прощай, Страна восходящего солнца! Прощайте, гейши в тонких кимоно! Нам не суждено узнать друг друга! Я поеду в Челябинск, я повидаю Свердловск и Нижний Тагил, и нежные тагильчанки будут улыбаться одному мне... Чем Урал хуже Японии?
       Вот каким изворотливым может быть сознание уязвленного артиста.
       
       Но не успел я додумать до конца парадоксы неистощимой действительности, как грянула еще одна новость.
       Снова мы стоим у расписания с Даниловым, и он говорит:
       — Володя, по-моему, ты этого еще не знаешь...
       — Миша, по-моему, я не знаю ни того, ни этого.
       — Так вот, только не падай... Вместо «Амадея» в Японию едут «Мещане». Фантастика!
       — Миша, скажу тебе, как Станиславский: не верю!

       Миша от души рад и за меня, и за театр: он высоко ценит наших «Мещан».
       — Понимаешь, Володя, нам не хватает современной пьесы для пропаганды среди японцев советского образа жизни. Но поскольку Горький — великий пролетарский писатель, чье имя носит наш первый советский театр...
       — Мы будем пропагандировать мещанский образ жизни... — прерываю я, а он завершает:
       — Как самый наисоветский!
       — Браво, Данилов! — искренне восклицаю я, а он повторяет любимое словцо:
       — Фантастика!
       Такова судьба и ее вольнодумная прихоть. Такова незаслуженная награда.
       Я еду в Японию, еду! Не вместо кого-то, а сам по себе. Не в костюме с чужого плеча, а в своем. Я выйду на сцену Петрушей Бессеменовым в ношеной косоворотке, старых штанах и потертом студенческом кителе. Моему костюму, как и спектаклю «Мещане», чуть ли не двадцать лет!
       «Я — личность!.. Личность — свободна!» — брошу я новенький текст в глаза верноподданным дряхлого микадо!
       Я сорву с побежденных японцев свою толику аплодисментов!
       
       Окончание следует
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera