Сюжеты

УМУ КОРЖАВИНА — 75, А ВЫГЛЯДИТ НА ВСЕ ПЯТЬСОТ

Этот материал вышел в № 76 от 16 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Государственник, империалист, невыдержанный человек. Почти слеп, а галантен и руки дамам так целует, что куда там зрячим. Ребенок-мудрец, или мудрец-ребенок. В эпоху денег — сама коммерческая неискушенность, хотя и живет нынче в стране...


       
       Государственник, империалист, невыдержанный человек.
       Почти слеп, а галантен и руки дамам так целует, что куда там зрячим.
       Ребенок-мудрец, или мудрец-ребенок.
       В эпоху денег — сама коммерческая неискушенность, хотя и живет нынче в стране денег — Америке.
       Но самое главное: просто русский поэт.
       Просто русскому поэту Науму Коржавину 14 октября с.г. исполнилось 75 лет.
       И это — событие. Даже в эпоху денег.

       
       Его любимое выражение: «Надо освобождаться от забубонов». Сам избавлялся от них всю жизнь неустанно.
       Например, был такой «забубон»: с детства любил революцию. Как единственную духовную субстанцию, которую знал.
       От Сталина в семье никто не пострадал. Папа — рабочий. Мама — зубной врач. Снаряды летели выше. Но все равно он не мог любить Сталина. Потому что всегда чувствовал в нем ложь. (В сорок четвертом году девятнадцатилетним напишет: «Когда насквозь неискренние люди /Нам говорили речи о врагах».)
       Впрочем, однажды не выдержал. И твердо решил Сталина полюбить.
       «Приходили ребята с фронта и говорили: Сталин выиграл войну. И это ж не какие-то подлецы были. Герои! И они любили Сталина. Все любили Сталина. Как это советский человек мог не любить товарища Сталина?! Правда, получалось, что не было, не было этой любви к Сталину, и вдруг — все давно его любят. Но! Все любят, а я нет?! И я старался его полюбить. Чтобы объяснить и оправдать. Ведь только любя — как иначе? — можно объяснить и оправдать в человеке его жестокость. Другое дело, что у меня совсем не получалось любить товарища Сталина. Потому что, наверное, не было на земле человека, менее располагающего к любви».
       Но он так хотел, чтобы в его душе возникло простое человеческое чувство к Сталину, что собственные антисталинские стихи стали казаться ему сталинскими. Почти что любовными.
       С чем никак не могли потом согласиться следователи на допросах.
       Восемь месяцев провел Коржавин на Лубянке. И три года в сибирской ссылке.
       «Я очень недолго был сталинистом. Как раз с сорок четвертого года по сорок седьмой. Но именно тогда меня и посадили».
       
       Читал свои стихи на послевоенных вечерах. В огромных аудиториях, открыто, не таясь. Например, эти: «Гуляли, целовались, жили-были... /А между тем, гнусавя и рыча, /Шли в ночь закрытые автомобили /И дворников будили по ночам». (Очень сталинские, да?)
       «Некоторые воспринимали как героизм то, что я читал вслух свои стихи. Но если писал стихи, мне хотелось их читать. Это естественно, нормально».
       Было ли страшно?
       «Теоретически сознавал опасность. Но меня несло!»
       Боялся другого. Что аплодируют за смелость. А он хотел быть поэтом. Не просто смельчаком.
       
       Арестовывали в общежитии Литинститута. Ночь, страх, ребята в комнате забились по углам, никто не осмеливался с ним попрощаться. Только Володя Солоухин подошел, обнял, выдохнул нежно: «Эмка!»
       В сибирской ссылке пытался работать сапожником. Построил с приятелем саманный дом в деревне Чумаково Новосибирской области.
       Его этап в деревне был третьим. Первыми прибыли (наверное, не случайно) уголовники. Которых разобрали по хатам, а те наворовали, что могли, и разбежались. Вторым этапом привезли политических. Вначале их боялись как грабителей, но потом узнали поближе и относились хорошо. А когда четвертый (тоже политический) этап прибыл, Коржавин слышал, как одна женщина кричала: «Бабоньки, не бойтесь вы их, это не бандиты, это хорошие люди, китриционеры!»
       
       В революцию Коржавин верил долго. До пятьдесят седьмого года. Вера в революцию была для него верой в коммунизм как в идею.
       Но после венгерских событий пятьдесят шестого года читает в «Правде» три подряд статьи венгерских коммунистов. И видит, что это действительно коммунисты. Что коммунистическое мышление — мышление без параметров. И коммунистической логикой можно оправдать все что угодно.
       И тогда почувствовал: если так близко видел Дьявола, то есть и Бог. Очень многие пошли за дьявольщиной самоутверждения. И мало кто вернулся. Дьявол легко не отпускает. Коржавин вернулся. («Там ложь, как топь, и в топь ведет дорога. /Но там толкает к откровенью стыд /И стыд приводит к постиженью Бога».)
       
       Самое счастливое его время: когда умер Сталин. Он шутил: Россия становится нормально плохой страной. В хорошие страны уже не верил. И потому само по себе благо — быть нормально плохой страной. (Ударное здесь слово — нормально.)
       А потом начался откат. Замолчали письмо Солженицына к съезду. «Верхи» стали совершенно неконтактны. Затем — Чехословакия. Это было полное крушение.
       Эмигрировал в семьдесят третьем. («Безнадега замучала. Невыносимо тошно, душно стало».)
       Вызывали в прокуратуру. Задавали неприятные вопросы о знакомых диссидентах. В его жизни уже были допросы. И он не хотел, чтобы все повторилось.
       Уехал доживать. Уехал умирать. Было ему сорок восемь лет.
       
       Мы познакомились с Наумом Коржавиным зимой девяносто первого.
       Специально за ним никогда ничего не записывала. Иногда (очень редко) брала у классика интервью. А чаще мы просто разговаривали. Целыми днями подряд.
       После конспекта судьбы поэта рискну предложить читателям конспект разговоров с ним. Серьезных и строгих, беспечных и праздных...
       О России
       Россия — Главная Женщина в жизни Коржавина. Он любит ее сильно, нежно, трогательно. И признается в этой любви открыто, естественно и просто.
       В недавнем разговоре вдруг очень тихо сказал: «Россия — моя жизнь. Без нее меня нет». И по-детски развел руками...
       Когда обзывают государственником и империалистом, только отмахивается: нашли чем оскорбить! Слушая разоблачительные монологи о сегодняшней жизни в России, говорит: «Я с вашей критикой согласен». И помолчав, добавляет: «С вашим пафосом не согласен».
       Однажды сказал собеседнику: «Если вы правы, то России — хана». И чуть не заплакал.
       А в августовский путч девяносто первого года звонил из Америки и рыдал в телефонную трубку. Тогда ему показалось, что России или навсегда хана, или на очередные 80 лет...
       Кстати, о звонках из Америки. Он может позвонить из своего Бостона посреди глубокой ночи и, тяжко вздыхая, сказать: «Деточка, знаешь, я так обиделся на Америку...» «Что случилось?» — спрашиваю я сонно. «Ну России и так очень трудно, а здесь начинают...» Дальше идут подробные объяснения, но не в них дело, а в этой полной участия интонации: «России и так трудно...»
       Коржавин благодарен Америке за пристанище, за пенсию, пусть и небольшую, за медицинскую заботу. А может, и саму жизнь Америка ему сохранила...
       И все-таки в эмиграции жил и живет Россией. Только ею.
       Впрочем, что значит — в эмиграции... О нем всегда говорили: «Ну какой Коржавин эмигрант? Он просто переместился в пространстве».
       
       О политике и политиках
       «Мы все время в политике стремились к «наиболее хорошо». А я — за «наименее плохо».
       
       * * *
       «Подмена — главное большевистское качество. Великим мастером подмен был Сталин. Сталинизм — воплощенная беспринципность. Ограбил людей и сказал, что жить стало лучше, жить стало веселей... В тридцать третьем люди умирали от голода прямо на улице. Девушки бежали мимо трупов на свидания. Не могли же девушки отменить свои семнадцать лет?!. Но пережили не только голод. Свыклись с мыслью: есть люди, которых не жалко. Люди-издержки. Именем народа научились убивать народ. Вместе с грамотностью освоили людоедство».
       
       * * *
       «К Хрущеву я относился с симпатией. И — как к несчастью. Сталин тяпал то, что рядом. А Хрущев втянул нас в глобальную политику. Мы из кожи начали лезть — становиться сверхдержавой. Как будто это могло принести нам счастье».
       
       * * *
       «Брежневщина — сталинщина на свободе».
       
       * * *
       «Мне жалко, что люди как-то очень быстро забыли, что сделал Горбачев. И что в наших условиях, если бы он этого не сделал, то этого бы так и не было».
       В девяносто первом, когда наша интеллигенция, расхрабрившись, уже вовсю М.С. ненавидела и презрительно кривилась: «Не тянет...», Коржавин страшно заводился: «Интеллигенция всегда стремится уничтожить того, при ком могла бы уцелеть. Если бы Корнилов взял Петербург, его до сих пор бы поносили. Особенно те, кто благодаря ему остался бы жив».
       
       * * *
       «Я поддерживаю Ельцина с отвращением». (Во время очередных выборов.)
       
       О скромности
       Первая публикация — в тридцать шесть лет. Первая книжка на родине — в тридцать восемь. Вторая — в шестьдесят восемь.
       Но его стихи переписывались от руки и перепечатывались на машинке задолго до появления самиздата, с первых послевоенных лет.
       Никогда не представляется поэтом. Только — литератором. Часто вспоминает слова Блока: «Сказать о себе «я — поэт» — то же самое, что сказать: «Я — хороший человек».
       «Скромность — не украшение. Скромность — мудрость. Пока вы скромны — вы чувствуете свои размеры».
       
       О жизни
       «Когда начали падать лагеря, в Караганде одна гулаговская дама (жена лагерного офицера) в магазинной очереди сказала подруге: «Хоть бы лагеря еще два года продержались. Детей на ноги поставить надо». Что — подлая женщина? Нет, она не была подлой. Не очень умная? Но не могут все триста миллионов быть умными. Что — немцы все умные? Или англичане? Просто женщина беспокоилась о детях, ведь рушилась, отменялась ее жизнь, жизнь ее детей...»
       
       О любви
       «Любовь — это тоже левый уклон. Не смейся, ей-Богу, так... Вот взяли и сказали нашим людям, что у всех будет любовь, всем ее наобещали. А ведь это неправда. Ко всем она не приходит. У девчоночки что-то мелькнуло, что приняла за любовь... А это не любовь. Любовь жертв требует и безоглядности. Когда любовь бывает, тогда, может, и драма не так страшна, хотя и страшна. А когда ничего, а после этого — драма... Я думаю, тогда женщина чувствует себя раздавленной».
       
       * * *
       «Я всегда говорю молодым: желаю вам любви. Кому повезет — любви. А в крайнем случае — счастливой семейной жизни».
       
       * * *
       «Русская баба — она и теперь баба. А в Америке — черт-те что. Я бы за такими не мог ухаживать. Не бабы — юридические персонажи.
       На Западе любовь выводят, как класс. «Просто Женственность сводят, как сводят в Карпатах леса», — есть у меня такие строчки».
       
       Пленная Богиня
       Однажды мы сидели с Коржавиным в ресторане, и он произнес... нет, не тост... сказал со вздохом: «Женщина — Богиня». И после паузы — хитро улыбаясь: «Но Пленная».
       В этом — весь Коржавин: дамский угодник, невыдержанный человек, ребенок, мудрец, государственник, империалист...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera