Сюжеты

УМУ КОРЖАВИНА — 75, А ВЫГЛЯДИТ НА ВСЕ ПЯТЬСОТ

Этот материал вышел в № 76 от 16 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Государственник, империалист, невыдержанный человек. Почти слеп, а галантен и руки дамам так целует, что куда там зрячим. Ребенок-мудрец, или мудрец-ребенок. В эпоху денег — сама коммерческая неискушенность, хотя и живет нынче в стране...


       
       Государственник, империалист, невыдержанный человек.
       Почти слеп, а галантен и руки дамам так целует, что куда там зрячим.
       Ребенок-мудрец, или мудрец-ребенок.
       В эпоху денег — сама коммерческая неискушенность, хотя и живет нынче в стране денег — Америке.
       Но самое главное: просто русский поэт.
       Просто русскому поэту Науму Коржавину 14 октября с.г. исполнилось 75 лет.
       И это — событие. Даже в эпоху денег.

       
       Его любимое выражение: «Надо освобождаться от забубонов». Сам избавлялся от них всю жизнь неустанно.
       Например, был такой «забубон»: с детства любил революцию. Как единственную духовную субстанцию, которую знал.
       От Сталина в семье никто не пострадал. Папа — рабочий. Мама — зубной врач. Снаряды летели выше. Но все равно он не мог любить Сталина. Потому что всегда чувствовал в нем ложь. (В сорок четвертом году девятнадцатилетним напишет: «Когда насквозь неискренние люди /Нам говорили речи о врагах».)
       Впрочем, однажды не выдержал. И твердо решил Сталина полюбить.
       «Приходили ребята с фронта и говорили: Сталин выиграл войну. И это ж не какие-то подлецы были. Герои! И они любили Сталина. Все любили Сталина. Как это советский человек мог не любить товарища Сталина?! Правда, получалось, что не было, не было этой любви к Сталину, и вдруг — все давно его любят. Но! Все любят, а я нет?! И я старался его полюбить. Чтобы объяснить и оправдать. Ведь только любя — как иначе? — можно объяснить и оправдать в человеке его жестокость. Другое дело, что у меня совсем не получалось любить товарища Сталина. Потому что, наверное, не было на земле человека, менее располагающего к любви».
       Но он так хотел, чтобы в его душе возникло простое человеческое чувство к Сталину, что собственные антисталинские стихи стали казаться ему сталинскими. Почти что любовными.
       С чем никак не могли потом согласиться следователи на допросах.
       Восемь месяцев провел Коржавин на Лубянке. И три года в сибирской ссылке.
       «Я очень недолго был сталинистом. Как раз с сорок четвертого года по сорок седьмой. Но именно тогда меня и посадили».
       
       Читал свои стихи на послевоенных вечерах. В огромных аудиториях, открыто, не таясь. Например, эти: «Гуляли, целовались, жили-были... /А между тем, гнусавя и рыча, /Шли в ночь закрытые автомобили /И дворников будили по ночам». (Очень сталинские, да?)
       «Некоторые воспринимали как героизм то, что я читал вслух свои стихи. Но если писал стихи, мне хотелось их читать. Это естественно, нормально».
       Было ли страшно?
       «Теоретически сознавал опасность. Но меня несло!»
       Боялся другого. Что аплодируют за смелость. А он хотел быть поэтом. Не просто смельчаком.
       
       Арестовывали в общежитии Литинститута. Ночь, страх, ребята в комнате забились по углам, никто не осмеливался с ним попрощаться. Только Володя Солоухин подошел, обнял, выдохнул нежно: «Эмка!»
       В сибирской ссылке пытался работать сапожником. Построил с приятелем саманный дом в деревне Чумаково Новосибирской области.
       Его этап в деревне был третьим. Первыми прибыли (наверное, не случайно) уголовники. Которых разобрали по хатам, а те наворовали, что могли, и разбежались. Вторым этапом привезли политических. Вначале их боялись как грабителей, но потом узнали поближе и относились хорошо. А когда четвертый (тоже политический) этап прибыл, Коржавин слышал, как одна женщина кричала: «Бабоньки, не бойтесь вы их, это не бандиты, это хорошие люди, китриционеры!»
       
       В революцию Коржавин верил долго. До пятьдесят седьмого года. Вера в революцию была для него верой в коммунизм как в идею.
       Но после венгерских событий пятьдесят шестого года читает в «Правде» три подряд статьи венгерских коммунистов. И видит, что это действительно коммунисты. Что коммунистическое мышление — мышление без параметров. И коммунистической логикой можно оправдать все что угодно.
       И тогда почувствовал: если так близко видел Дьявола, то есть и Бог. Очень многие пошли за дьявольщиной самоутверждения. И мало кто вернулся. Дьявол легко не отпускает. Коржавин вернулся. («Там ложь, как топь, и в топь ведет дорога. /Но там толкает к откровенью стыд /И стыд приводит к постиженью Бога».)
       
       Самое счастливое его время: когда умер Сталин. Он шутил: Россия становится нормально плохой страной. В хорошие страны уже не верил. И потому само по себе благо — быть нормально плохой страной. (Ударное здесь слово — нормально.)
       А потом начался откат. Замолчали письмо Солженицына к съезду. «Верхи» стали совершенно неконтактны. Затем — Чехословакия. Это было полное крушение.
       Эмигрировал в семьдесят третьем. («Безнадега замучала. Невыносимо тошно, душно стало».)
       Вызывали в прокуратуру. Задавали неприятные вопросы о знакомых диссидентах. В его жизни уже были допросы. И он не хотел, чтобы все повторилось.
       Уехал доживать. Уехал умирать. Было ему сорок восемь лет.
       
       Мы познакомились с Наумом Коржавиным зимой девяносто первого.
       Специально за ним никогда ничего не записывала. Иногда (очень редко) брала у классика интервью. А чаще мы просто разговаривали. Целыми днями подряд.
       После конспекта судьбы поэта рискну предложить читателям конспект разговоров с ним. Серьезных и строгих, беспечных и праздных...
       О России
       Россия — Главная Женщина в жизни Коржавина. Он любит ее сильно, нежно, трогательно. И признается в этой любви открыто, естественно и просто.
       В недавнем разговоре вдруг очень тихо сказал: «Россия — моя жизнь. Без нее меня нет». И по-детски развел руками...
       Когда обзывают государственником и империалистом, только отмахивается: нашли чем оскорбить! Слушая разоблачительные монологи о сегодняшней жизни в России, говорит: «Я с вашей критикой согласен». И помолчав, добавляет: «С вашим пафосом не согласен».
       Однажды сказал собеседнику: «Если вы правы, то России — хана». И чуть не заплакал.
       А в августовский путч девяносто первого года звонил из Америки и рыдал в телефонную трубку. Тогда ему показалось, что России или навсегда хана, или на очередные 80 лет...
       Кстати, о звонках из Америки. Он может позвонить из своего Бостона посреди глубокой ночи и, тяжко вздыхая, сказать: «Деточка, знаешь, я так обиделся на Америку...» «Что случилось?» — спрашиваю я сонно. «Ну России и так очень трудно, а здесь начинают...» Дальше идут подробные объяснения, но не в них дело, а в этой полной участия интонации: «России и так трудно...»
       Коржавин благодарен Америке за пристанище, за пенсию, пусть и небольшую, за медицинскую заботу. А может, и саму жизнь Америка ему сохранила...
       И все-таки в эмиграции жил и живет Россией. Только ею.
       Впрочем, что значит — в эмиграции... О нем всегда говорили: «Ну какой Коржавин эмигрант? Он просто переместился в пространстве».
       
       О политике и политиках
       «Мы все время в политике стремились к «наиболее хорошо». А я — за «наименее плохо».
       
       * * *
       «Подмена — главное большевистское качество. Великим мастером подмен был Сталин. Сталинизм — воплощенная беспринципность. Ограбил людей и сказал, что жить стало лучше, жить стало веселей... В тридцать третьем люди умирали от голода прямо на улице. Девушки бежали мимо трупов на свидания. Не могли же девушки отменить свои семнадцать лет?!. Но пережили не только голод. Свыклись с мыслью: есть люди, которых не жалко. Люди-издержки. Именем народа научились убивать народ. Вместе с грамотностью освоили людоедство».
       
       * * *
       «К Хрущеву я относился с симпатией. И — как к несчастью. Сталин тяпал то, что рядом. А Хрущев втянул нас в глобальную политику. Мы из кожи начали лезть — становиться сверхдержавой. Как будто это могло принести нам счастье».
       
       * * *
       «Брежневщина — сталинщина на свободе».
       
       * * *
       «Мне жалко, что люди как-то очень быстро забыли, что сделал Горбачев. И что в наших условиях, если бы он этого не сделал, то этого бы так и не было».
       В девяносто первом, когда наша интеллигенция, расхрабрившись, уже вовсю М.С. ненавидела и презрительно кривилась: «Не тянет...», Коржавин страшно заводился: «Интеллигенция всегда стремится уничтожить того, при ком могла бы уцелеть. Если бы Корнилов взял Петербург, его до сих пор бы поносили. Особенно те, кто благодаря ему остался бы жив».
       
       * * *
       «Я поддерживаю Ельцина с отвращением». (Во время очередных выборов.)
       
       О скромности
       Первая публикация — в тридцать шесть лет. Первая книжка на родине — в тридцать восемь. Вторая — в шестьдесят восемь.
       Но его стихи переписывались от руки и перепечатывались на машинке задолго до появления самиздата, с первых послевоенных лет.
       Никогда не представляется поэтом. Только — литератором. Часто вспоминает слова Блока: «Сказать о себе «я — поэт» — то же самое, что сказать: «Я — хороший человек».
       «Скромность — не украшение. Скромность — мудрость. Пока вы скромны — вы чувствуете свои размеры».
       
       О жизни
       «Когда начали падать лагеря, в Караганде одна гулаговская дама (жена лагерного офицера) в магазинной очереди сказала подруге: «Хоть бы лагеря еще два года продержались. Детей на ноги поставить надо». Что — подлая женщина? Нет, она не была подлой. Не очень умная? Но не могут все триста миллионов быть умными. Что — немцы все умные? Или англичане? Просто женщина беспокоилась о детях, ведь рушилась, отменялась ее жизнь, жизнь ее детей...»
       
       О любви
       «Любовь — это тоже левый уклон. Не смейся, ей-Богу, так... Вот взяли и сказали нашим людям, что у всех будет любовь, всем ее наобещали. А ведь это неправда. Ко всем она не приходит. У девчоночки что-то мелькнуло, что приняла за любовь... А это не любовь. Любовь жертв требует и безоглядности. Когда любовь бывает, тогда, может, и драма не так страшна, хотя и страшна. А когда ничего, а после этого — драма... Я думаю, тогда женщина чувствует себя раздавленной».
       
       * * *
       «Я всегда говорю молодым: желаю вам любви. Кому повезет — любви. А в крайнем случае — счастливой семейной жизни».
       
       * * *
       «Русская баба — она и теперь баба. А в Америке — черт-те что. Я бы за такими не мог ухаживать. Не бабы — юридические персонажи.
       На Западе любовь выводят, как класс. «Просто Женственность сводят, как сводят в Карпатах леса», — есть у меня такие строчки».
       
       Пленная Богиня
       Однажды мы сидели с Коржавиным в ресторане, и он произнес... нет, не тост... сказал со вздохом: «Женщина — Богиня». И после паузы — хитро улыбаясь: «Но Пленная».
       В этом — весь Коржавин: дамский угодник, невыдержанный человек, ребенок, мудрец, государственник, империалист...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera