Сюжеты

ИСКУССТВО ПРЕВРАЩАЕТ ЗАЛ В СЦЕНУ

Этот материал вышел в № 77 от 19 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Артист Владимир СТЕКЛОВ был плохого мнения о молодежи, не очень хорошего — о любви. Да и настроение было неважным. Но беседа получилась. Артист? — Сегодня вы сыграли спектакль в двадцать восьмой раз, а завтра будет первый. Сильно...


Артист Владимир СТЕКЛОВ был плохого мнения о молодежи, не очень хорошего — о любви. Да и настроение было неважным. Но беседа получилась. Артист?
       
       — Сегодня вы сыграли спектакль в двадцать восьмой раз, а завтра будет первый. Сильно отличаются ощущения перед?
       — Очень! Оч-чень, и неизвестно, что лучше: когда исчезает мандраж, но появляется легкость... знаешь, когда легко, непринужденно, «едва касаясь губ» (смеется)... или когда премьерное волнение.
       — А «Записки...» еще долго будут играться? Народ ходит?
       — Ходит. Всегда аншлаги. Пьеса пользуется очень большой популярностью и, я думаю, будет идти, пока не иссякнет интерес к ней. Такова судьба всех спектаклей — существуют, пока не иссякает зрительский интерес.
       — Я видела спектакль два раза: премьеру и один из последующих. И во второй раз появилось то, чего не было на премьере. Это действительно спектакль-импровизация, а Гришковец принес только наброски?
       — Нет, на самом деле, конечно, в основу полностью легла пьеса Гришковца. Но он предполагал импровизационную стихию как по действию, так и по литературе. Во время репетиций что-то естественно отмирало, убиралось. А что-то, просеявшись через постановочное сито, осталось, и сегодня это уже ткань и пьесы, и спектакля. Здесь такой способ существования изначально определен режиссером-постановщиком... Какой? Вот сравнение, для меня наиболее внятное: есть джазовая стилистика, которая предполагает во время исполнения импровизацию.
       — А люди, слушающие джаз, качают головами, хлопают, когда хотят...
       — Смотри-ка, ты и про джаз чего-то знаешь! Я и не думал, что в вашем поколении это возможно! Я думал, молодые — тупые все.
       — Вы что, думаете, чем старше, тем умнее?
       — Да нет вроде... Ну хорошо, объясни тогда, а кто это — аудитория попсы, откуда они берутся — те, кто «Иванушек» всяких слушает?
       — А это совершенно не зависит от возраста. Я абсолютно уверена, что в то время, когда вы слушали джаз, были люди, которые слушали какую-нибудь ерунду.
       — И правда. Наверное, ты права. Убедила. Так вот, импровизация — это то самое единение зрительного зала с исполнителем. Здесь это в репликах, в каких-то реакциях зрительских. Зритель не то что позволяет вовлечь себя, у него есть даже потребность принять в этом участие. Были спектакли особенно удачные — мы попадали на благодарного зрителя, который настолько подключался, что принимал все начало за чистую монету — и опоздание, и перепалку, и прочее.
       — Ну это было, условно говоря, сегодня. А что завтра? Расскажите о том, что у вас нового. Ведь новое есть?
       — Что касается театральных премьер, то самая ближайшая — это спектакль Михаила Козакова «Играем Стриндберг-блюз». Там, помимо артистов, заняты еще и джазовые музыканты — знаменитый Игорь Бутман и его квартет. Впереди у меня работа над двумя пьесами — это пьеса Бориса Акунина «Чайка», продолжение чеховской «Чайки», и пьеса Евгения Гришковца «Город». Есть еще другие предложения, как в кино, так и театральные, но я их пока не рассматриваю.
       — Отказались в пользу того, что выбрали?
       — В свою пользу отказался. Сейчас я уже хочу работать не просто с хорошим материалом, а с мастерами. А еще я буду ставить, скорее всего, дипломную работу со студентами мастерской ВГИКа.
       — У вас уже есть режиссерский опыт?
       — Ну на уровне профессиональном — нет. В театре я никогда не ставил, а со студентами работал. На Камчатке немножко, немножко здесь.
       — Но все-таки вы, наверное, актер больше, чем режиссер. Не опасаетесь трудностей?
       — А вот... я не знаю, я собираюсь работать, ставить. Как перешагнуть через то, что есть твое: актерское ощущение куска или целиком роли? Понимаешь, о чем я говорю?
       Я, скажем, воспринимаю вот так, но у человека своя индивидуальность, свои методы, и он все видит по-другому. Как, например, с Михаилом Михайловичем Козаковым в последнем спектакле: его показы и требования, вернее не требования, а именно показы (потому что требует он правильно, внятно, с юмором) — они меня сворачивают на другое, я так не работаю: скажем, не могу я такими мазками. А он работает так, это его индивидуальность, и она ему личит. Он наденет какую-то одежду, и она будет ему личить, а мне не будет, это не мой стиль.
       — Хорошо, а в кино у вас что нового?
       — Две картины. Пока я не видел премьеры фильма, который назвали «Безумный день...». Слышал какие-то приятные о ней высказывания. Еще я снялся сейчас в картине режиссера Александра Велединского по повести Пьецуха «Двое из будки девятого километра». Рабочее название картины — «Вау!», под каким именем она выйдет в прокат, я не знаю. Мы играем там двух родных братьев с Сережей Маковецким. С большим удовольствием вспоминаю съемочный период. Эту картину снимали на Селигере. Такая красота! Экспедиция была очень интересной, хотя и непростой: я параллельно работал, Сережа параллельно работал. Мы сутки проводили на съемочной площадке, и тем не менее оба получили удовольствие. А сейчас я заканчиваю сниматься в картине Ивана Щеголева по пьесе Ксении Драгунской, название, опять-таки рабочее: «Малолетка».
       — Про что?
       — Там семья: мать, отец, ребенок-одиннадцатиклассник. Отец — профессор, преподаватель института. В него влюбляется студентка, ее играет Чулпан Хаматова. А у них дома непростые отношения с женой, очень непростые. Вроде бы такая ситуация — нельзя сказать, чтобы исключительная, тем не менее она нетипичная. Девушка влюбляется до такой степени, что, не получив взаимности, собирается повеситься. Но в результате все это заканчивается благополучно.
       — А такая история возможна в вашей жизни? Попробуйте смоделировать, что стали бы делать.
       — Это очень сложно. Любовь или нелюбовь? Хорошо, если это со стороны девушки и тебя не трогает. Если б так, я бы подключил все свои мыслительные усилия, чтобы удержать ее от этого поступка. А если ты и сам влюблен? Как тогда? И как сделать больно людям, которых любил, с которыми связан навсегда?
       А потом есть еще такая вещь, которая заставляет не просто задумываться, а бояться, что ли. Когда ей не 16, а 26... А тебе... И что потом? Потом она будет молодой женщиной тридцати лет, а тебе уже... И что? Все-таки когда разница 10—12, ну пусть даже 15 лет, это не так ощутимо. Но когда ей 16 лет, а тебе 45! Я знаю такие примеры, скажем в актерской среде — их даже приводить не надо, — когда выходят замуж за своих педагогов, мастеров... Пусть даже ей 22 года — она заканчивает институт, этот курс и выходит замуж, а ему 50 лет...
       — Это еще ничего — пятьдесят...
       — Да, бывает и больше. А потом? Она же в определенной среде... И он в определенной среде. Ему с молодежью тусоваться? Потому что молодится? Ему не будет скучновато на каких-то там молодежных мероприятиях? А ей быть во взрослой среде тоже не очень хочется. Или только замкнуть все друг на друге, на доме сосредоточиться? Масса таких вещей. Думаю, что, конечно, здесь нельзя однозначно: фу, что вы! нехорошо это, седина в бороду, бес в ребро... Да нет! Но вот если серьезно взвесить, на продолжительную дистанцию... Тогда думаешь...
       — Что, все-таки «фу, гадость!»?
       — Нет! Ну почему «фу, гадость!»?
       — Все-таки есть такая установка, что все равно будут смотреть косо!
       — А косо всегда будут смотреть! По одной простой причине — не с ними случилось такое! А раз это не со мной, то ничего подобного произойти не может!
       Я бы никогда не стал это осуждать. Другое дело, не поломалась бы на этом судьба. Даже если это продолжалось год, два, пять лет, потом разладилось, или человек ушел в мир иной. Все равно это было, и это было прекрасно. А вот если это будет потом уродливостью, то жаль — когда она поймет эту ошибку и он поймет что-то. Надо это уловить и сказать себе: «Стоп!», и... Хотя тоже все это слова. А как — стоп? А если дети?
       — Вот, а если дети?
       — Да? Не знаю... Это вот то, что мы называем «человеческая комедия».
       А потом тут такая вещь... У молодой девочки действительно может головка сильно-сильно закружиться, потому что это звездность, деньги или еще что-то. Вот если она полюбит пожилого простого учителя рисования... Какие тут меркантильные дела? Получить в наследство квартиру, что ли, его? Или какой-то дачный садовый домик? А если это настоящая любовь!.. Но я все-таки думаю, что во многом это продиктовано чувственным, но меркантилизмом.
       — А что такое чувственный меркантилизм?
       — Можно полюбить за талант звезду, но это все равно для меня меркантилизм. Понимаешь? Потому что там... лучи славы... Но чувственная основа все равно есть. Это же не так: хочу быстренько выйти за него замуж и получить наследство. Нет, влюбляются в личность, в талант. Вот я это называю меркантилизмом, но чувственным, потому что здесь действительно существует влюбленность. Это моя формулировка.
       — Действительно, таких случаев много в театральной среде... Может, это просто театральный мир такой?
       — А я думаю, что не только в театральной среде, просто она публична и все на виду.
       — А вообще вы зависите от общественного мнения? От каких-то разговоров вокруг вас?
       — Как завишу? В смысле человеческом, то есть меня задевает это или нет?
       — Например.
       — Ну конечно! Это как у Чехова: «Как вы относитесь к критике?» — «Ну, когда хвалят — приятно, когда ругают — целых два дня чувствуешь себя не в духе».
       — А история с полетом в космос? Каково это — быть в центре бесконечных разговоров, часто досужих...
       — Ну когда это носило характер деловой, то есть промоушн, — я понимал, что это работа, профессия, что этим надо заниматься, но когда начинается вокруг какая-то спекуляция и, как ты говоришь, досужие всякие вымыслы, конечно, это раздражает, особенно когда результата, как все считают, никакого. Для меня результат совершенно иной.
       — А какой?
       — Ну вот скажи, пожалуйста, вот я прошел большой путь с очень известным режиссером с очень известными постановщиками, художником-сценографом, композитором... Я прошел весь путь репетиционный, но спектакль по форс-мажорным обстоятельствам не вышел. Для меня это безрезультатно? Я ничего в результате не вынес? Как ты считаешь?
       — Я-то считаю, что небезрезультатно, более того, даже догадываюсь, что вам это было полезно, несмотря ни на что.
       — Конечно, вот я об этом и говорю! А по оценкам других... Мало ли что там у вас было — на репетициях и прочее, а где результат? Где спектакль? Его же нет! Но значит, будет что-то другое, все эти накопления отразятся на чем-то другом.
       — Наверное, как бы там ни было, все эти «космические» впечатления безумно яркие. Вы можете вспомнить что-то равное по яркости?
       — Ну я маленький бегать любил... Очень! Но не просто так бегать, а как будто на лошади (сейчас попробую показать). Вот так! Ну очень быстро! Знаешь, как я носился! Это был мой самый любимый бег, и я знал, что всегда догоню любого и убегу быстро-быстро, я так носился! Мы это называли налет (сейчас я еще раз попробую). Вот яркое впечатление. Это был классный бег! Мы все, друзья детства, жили по одну сторону, а трамвайная линия была таким как бы пригорочком. И вот мы жили по одну сторону, а по другую — там другие дома. И рельсы были демаркационной линией, границей, и надо было скакать — туда, через линию, совершить там налет! Самая любимая игра — казаки-разбойники. Но на самом деле это были не казаки-разбойники — в принцесс мы играли. Девчонки — принцессы, кто-то их там охраняет, потом орда набегает, плохие их похищают, уволакивают каждый свою, а потом хорошие спасают. Такие своеобразные прятки. И вот это самое замечательное — похитить ту, кого ты хочешь похитить (а они, естественно, тоже хотят быть похищенными избирательно), и потом вас ищут, а вы затаенно где-то сидите вдвоем, и еще ничего не происходит, но уже... И боишься, что найдут... А уже бегут! Вот это яркое.
       — Это детское, а подальше?
       — Подальше? А вот так оно все время и было! (Смеется.) Детское не детское — так все время и было. Только менялся возраст, а игры оставались те же самые. И сейчас я бы хотел вот так побегать, поиграть. Да я всю жизнь только и делаю, что играю.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera