Сюжеты

ЧТО С ПАМЯТЬЮ? ДА, К СЧАСТЬЮ, НЕ НОРМАЛЬНО…

Этот материал вышел в № 78 от 23 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Семь лет назад, 6 октября, в Переделкине на могиле Бориса Пастернака скончался от сердечного приступа Эммануил Ефимович Лифшиц, который четверть века ухаживал за могилой поэта... Страна галлюцинировала. Воздух свободы отдавал угарным...


Семь лет назад, 6 октября, в Переделкине на могиле Бориса Пастернака скончался от сердечного приступа Эммануил Ефимович Лифшиц, который четверть века ухаживал за могилой поэта...
       

 
       Страна галлюцинировала. Воздух свободы отдавал угарным газом.
       Поэты, цепенея от собственной дерзости, тормошили мертвых тиранов. Шампанское стоило шесть с полтиной, кооперативные туалеты посещали экскурсионно, как Лувр, — там пел Джо Дассен и пахло новой жизнью.
       А здесь, на дальнем конце переделкинского кладбища, царили осень, вечность и Эммануил Ефимович. Нелепая фигура с большой голой головой, справкой из психдиспансера и совком в ведре. Медицинское заключение — шизофрения. Народный диагноз — блаженный.
       Блаженный — от слова «благо», которое, согласно Далю, имеет два значения — «добро, польза» и «неуступчивость, своенравие». На Руси блаженных узнавали по рубищу на теле и пророчествам на устах. Ясновидение — как содержание и асоциальность — как форма. Пролетарская диктатура соскребла старорежимных юродивых с папертей и куда-то дела.
       Но в коммунальных ячейках пускали слюни новорожденные, уготованные принять эстафету. Не ладили с физкультурой и шнурками, энциклопедически болели коклюшем, корью, свинкой. А судьба уже шаркала из коридорной тьмы, посверкивая неконфискованной брошью.
       — Вот, деточка, почитайте...
       — Что это?
       — Это, деточка, стихи. Настоящие.
       Шаровая молния пробивала крышу, и в черной дыре дышала Вселенная: звезды, метеориты, таинственный свет и все такое прочее... Смысл бытия прорисовывался со скрижальной четкостью: расширить лунки чердачной обсерватории до размеров неба над отечеством. В эфире божественной миссии бесследно таяли мелкие земные проблемы типа экономии электроэнергии в общественной уборной, сезонной обуви и статьи о тунеядстве. Но у соседей, правоохранительных органов и государства были свои собственные соображения насчет правильного использования электроэнергии, трудовых ресурсов и воздушных пространств. Не альтернативные, а прямо-таки абсолютно противоположные.
       Несовпадение расстраивало и удивляло.
       — О чем вы? Куда вы? Вот же она, истина, вот же она, красота! Я знаю, я видел, пойдемте со мной, я и вам покажу.
       — Нет уж, гражданин, это вы пройдемте, это вам покажут.
       Смотрины заканчивались пенсией по инвалидности в размере тридцати шести рублей. Да нет, никто никого специально не калечил. Как-то так само собой...
       К моменту нашего знакомства (6 октября 1986 года) Эммануил Ефимович уже имел означенную пенсию и четвертьвековой стаж служению мертвому Мастеру. Обычно он приезжал на кладбище после полудня. Распределял по банкам и фамильным могилам свежие цветы, возложенные бесконечными паломниками: эти — Борису Леонидовичу, эти — Евгении, первой жене, эти — Зинаиде, второй жене, эти — сыну. Схема раздачи была подвижной и непредсказуемой. Неизменным оставался лишь первый букет. Пышность и сортность остальных варьировались и, видимо, зависели от сложных внутренних поворотов симпатий и отношений Эммануила Ефимовича с домочадцами поэта.
       Убирал с дорожки листву. Потом садился и ждал. Зрителей и поклонников в свой камерный театр имени Пастернака. Они появлялись: фаянсовые интуристы, бледные юноши, парниковые барышни, сиплые поэтессы, уездные диссиденты, коллекционеры знаменитых захоронений («... а кроме Пастернака, поблизости кто-нибудь интересный закопан?»), мятая совковая интеллигенция.
       Замирали в вежливой скорби возле арабского профиля. Потом кто-то не выдерживал напора собственной эрудиции и многозначительно изрекал:
  
       Гул затих. Я вышел на подмостки.
       
       Заминка, пауза и громкий суфлерский шепот за спиной:
  
       Прислонясь к дверному косяку,
       Я ловлю в далеком отголоске,
       Что случится на моем веку.

       
       Взвивался занавес. Начиналось действо. Манера чтения Эммануила Ефимовича наверняка восхитила бы античных театралов — от фальцета к басу, от форте к пианиссимо с замираниями и внезапными бросками. Галактики сжимались до точки и тут же взрывались. Но неподготовленный посетитель, настроенный на мирный, меланхолический лад, вздрагивал от ударной волны подозрения: уж не псих ли? Вокруг кресты. Под крестами покойники. В случае чего защитить некому.
       Но вот заключительное крещендо, качнув кроны, пропадало в вышине, а Эммануил Ефимович замирал в финальной позе: корпус вперед, локти на коленях, глаза прикрыты ладонями. Антракт.
       Если напуганные зрители не сбегали, начиналась долгая беседа. Иногда, расщедрившись, Эммануил Ефимович награждал терпеливого слушателя одной из своих кладбищенских новелл.
       «...В тот день никого не было, я убрал могилу и уже собрался уезжать, когда услышал пение. От церкви к погосту двигалась необычная процессия. То есть процессия была нормальная — похоронная, а вот люди в ней... явно не здешние, не переделкинские, с лицами словно со старинных портретов. «Кого везете?» — спрашиваю. «Тарковского...».
       Его голова на подушке была чуть повернута набок, точно у спящего, и речи звучали без экзальтации, надрыва и фальши. Слушаю, запоминаю. Вдруг кто-то сжал мой локоть. Обернулся. Высокий и весь в белом — кто? — правильно, Евтушенко. Наклонился и гулким шепотом: «Это я все устроил!»
       «Что? — пугаюсь я. — Смерть Арсения Александровича?» Оказалось, место на кладбище».
       Однажды мне удалось заманить Эммануила Ефимовича в свою дворницкую на Кропоткинской. С двумя утилитарными целями: накормить и записать кассету его устного творчества. Обе задачи были выполнены. Кассету потом кто-то заиграл. Жаль...
       Месяц спустя я появилась в Переделкине. Эммануил Ефимович был на посту. Увидев меня, он просиял, смутился, полез в карман утильного пальто. Выудил оттуда платок, сухой стебель, допотопный ключ, напоминавший о тайных дверцах, замковых лабиринтах, кованых сундуках, и матовый аптечный пузырек. Опять просиял, смутился и протянул пузырек мне:
       — По моим наблюдениям, у вас отсутствует дома телефонный аппарат. Вот...
       Флакон был доверху наполнен двухкопеечными монетами. Через три года, 6 октября (мистическая рифмовка дат), Эммануил Ефимович умер.
       Судьба наградила нашего безумца: он умер, как великий актер, — на своей сцене, великолепным осенним днем, во время чтения стихов, от разрыва сердца.
       Он знал наизусть тысячи строк. Был убежден, что глубина поэтического дара измеряется любовной лирикой и только. Прочее — фон. Что у каждого настоящего стихотворения есть своя очень конкретная предыстория, которая ничуть не менее значима и интересна, чем ее результат. Ко времени относился, как к пространственной единице. Не «сейчас» и «тогда», а «здесь» и «там».
       ... Тот аптечный пузырек с двухкопеечными монетами остался навсегда самым драгоценным из даров, поднесенных мне на этой не слишком щедрой земле.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera