Сюжеты

КО МНЕ ПРИХОДИЛ ДАНТЕС?

Этот материал вышел в № 78 от 23 Октября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

КО МНЕ ПРИХОДИЛ ДАНТЕС? — Белла, почему, на ваш взгляд, вам многое прощалось, несмотря на резкие заявления, историю с «Метрополем», защиту Сахарова, Владимова, Аксенова?.. — Не знаю, так было всегда. Возможно, строгие чиновники терялись...


КО МНЕ ПРИХОДИЛ ДАНТЕС?
       
       — Белла, почему, на ваш взгляд, вам многое прощалось, несмотря на резкие заявления, историю с «Метрополем», защиту Сахарова, Владимова, Аксенова?..
       — Не знаю, так было всегда. Возможно, строгие чиновники терялись из-за моей открытости или не желали принимать ее всерьез. Когда произошла история с Сахаровым, в своем заявлении я в шутку упомянула, что если в стране нет других академиков за него заступиться, то вот я — Белла Ахмадулина, почетный член Американской академии искусств...
       — Вы входили в литературу вместе с поколением шестидесятников. Посмотрите, как сложились некоторые судьбы. Евтушенко, некогда страстный общественный деятель, заставивший своим ораторским даром единогласно проголосовать съезд народных депутатов за отмену всех и всяческих привилегий (к сожалению, не по процедуре), нынче преподает в Америке русскую поэзию. Аксенов, напротив, напреподававшись там, вернулся в Россию учить нас уму-разуму в странном качестве визиря Березовского. А Вознесенский как жил в Москве, так и живет. Какой тип поведения кажется вам более достойным?
       — Я не обсуждаю такого рода обстоятельства, это не предмет моих раздумий. Человек одаренный изначально подвержен очень многим опасностям. Для его спасения существует или опека свыше, которая соблюдает опрятность души, или опека собственная. Мне кажется, у меня это совпадало. Надеюсь, мне не дано провиниться той ошибкой, за которую Бог отказывает в таланте.
       У моего мужа Бориса Мессерера мастерская на Поварской, 20. А в доме 18, в дворницкой, жила великая женщина Екатерина Александровна Мещерская. Я была с ней очень дружна. Когда началась революция, ей исполнилось 13 лет. Отец ее умер еще до революции, а мать, отправив прислугу за границу, сказала маленькой Кате: «Уезжать из России нельзя, надо вместе с ней претерпеть». Я читала страшные свидетельства этого претерпения. Но это — княжна. Впрочем, из писателей тоже мало кто добровольно покидал Россию.
       — Вас ведь тоже запрещали. А выслать не пытались после заявления в защиту Сахарова?
       — Они, к моему счастью, тогда полагали, что это все равно что пустить козла в огород.
       — А вы не пробовали, как Юлий Ким, публиковаться под псевдонимом?
       — Мое имя пишется не как у Лермонтова, я по паспорту Изабелла. Но еще в детстве я поняла, что Изабелла — это слишком. И вот когда меня запретили, подумала: а не взять ли мне псевдоним: Иза Мессерер. Но тут случился «Метрополь», и Бориса тоже запретили.
       Мы решили пить кофе на балконе. Там сидел молодой серый кот. Его внимание было полностью сосредоточено на ветке дерева, по которой нахально прогуливалась ворона. «Вот это мой сад, мой кот, мое дерево. Кто-то любит Канары, а я — свои цветы. Только вот ухаживать за ними почти не успеваю». Я спросила, пользуется ли она услугами домработницы. «Это невозможно, я тогда совсем не смогу работать. Но не потому, что бумаги не так положит, а просто я все время буду волноваться: вдруг она устала, хочет поесть или поговорить, а ей вместо этого нужно стирать пыль с картин».
       — Я слышала, Шагал подарил вам свою картину...
       — К сожалению, нет. Хотя я его обожала. Когда мы к нему приехали, его дочь и его жена предупредили, что не следует с ним говорить ни о чем печальном. Только о веселом. Я ответила, что в общем ничего веселого не знаю. Шагал закончил работать, вышел к нам и попросил меня прочитать что-нибудь веселое. Мне ничего в голову не пришло, и я вопреки наставлениям прочла «Памяти Мандельштама». Но мне показалось, что Шагал понял... Знаете, не нужно никого обожать. В стихотворении, посвященном обожаемой мною Анне Андреевне Ахматовой, я написала «Всех обожаний бедствие огромно».
       — Судя по тому, как расходятся ваши последние книги, у вас тоже много обожателей... По прежнему.
       — Своим обожателям я большей частью правлю грамматические ошибки. Они очень уж спешат печататься. Но думаю, поэтический ручей не высохнет. Любимый мной Иосиф Бродский, на мой взгляд, завершил великую поэзию Серебряного века. Много пишущей молодежи находится под его влиянием.
       — А сам он находился под влиянием Цветаевой. Это не тупиковый путь?
       — Ну почему, это хорошая школа... Когда все уничтожено, очень трудно произрасти. Погибли целые поколения одаренных людей — талантливые дети «врагов народа». До сих пор неизвестно, как погиб старший брат Васи Аксенова, пятилетний Алеша. Молодым людям трудно все это переварить. Это мои дети видели с младенчества Булата, Войновича, Аксенова, Высоцкого... Они поняли, что над самыми добрыми и нависает опасность.
       Но сегодня встречаются самостоятельные художники. Даже поэты. Только нужно, чтобы совпало расположение созвездий и политических обстоятельств. После всего, что произошло со страной в последнее время, народ должен, наконец, опомниться.
       — А власти, от которых в не меньшей степени зависят эти самые политические обстоятельства? Ведь никто так и не был наказан: ни за войну в Чечне, ни за «Курск», ни за протокол № 6 в отношении «Моста»?
       — Власти знают только одно наказание — погонами. Но даже на него не способны. А истинное наказание — в муках совести. Но это им, кажется, не грозит. А значит, они не пропадут. Пока.
       — Вы хотите сказать, история не простит?
       — Однажды ко мне приходил потомок Дантеса. И я его приняла, заверив, что он ни в чем не виноват. (Я действительно считаю, что Дантес в дуэли не виноват.) Потомок признался, что я — первый русский человек, кто с ним благосклонно разговаривает. Однако через какое-то время я вдруг попросила: «Знаете что, уходите-ка вы лучше». Не знаю, почему я так сказала.
       — В России не любят расистов, негров и... Дантесов?
       — Зато любят питонов. Когда я была в опале, нас пригласили всей семьей в цирк. Боря сразу отказался. А было 4 билета. И я решила, что, кроме дочек, возьму с собой человека, который не хуже ребенка: Фазиля Искандера. Ну вы же, наверное, знаете, какой Фазиль? Он с радостью согласился.
       Во втором отделении выступал очень красивый господин во всем серебряном. С питоном. Держа питона за хвост, он очень изящно как бы посылал его в публику. А мы сидели в первых рядах. Семейство Филатовых, пригласившее нас, просило после спектакля прийти за кулисы. А за кулисами — была как раз антиалкогольная кампания — приготовили и коньяк, и виски. И шоколад с лимонадом для моих дочек. Девочкам показывали животных. Мы с Фазилем совершенно расслабились: рядом сидят прекрасные артисты, чудесные люди, которые так любят животных. Руководитель питона переоделся и тоже сел с нами.
       И вдруг Фазиль спрашивает: «А чем вы его кормите?»... Наступила тишина. Я стала рассказывать, что Фазиль недавно написал книгу, она называется «Кролики и удавы». Что он на самом деле никогда не видел ни кроликов, ни удавов, это иносказание. «И все-таки, чем вы его кормите?» — не унимался Фазиль. Кто-то попытался его отвлечь: «Не хотите попробовать виски? Апельсин?».. Фазиль попробовал и ...: «А все-таки, скажите, ну чем же вы его кормите?»
       И тут господин руководитель тихо и жестко произнес: «Не чем, а кем... Один раз в неделю он ест кролика. По вторникам. Мы ничего не можем поделать. Это его право.» С тех пор, насколько я знаю, Фазиль ни разу в цирке не был.
       — А вы?
       — А я люблю всех животных. Особенно тех, кто живет в печальной неволе, а работает в веселом цирке. Ведь они, в сущности, тоже обречены.
       
       Анна САЕД-ШАХ
       
 
БЕЛЫЙ ГОЛОС БЕЛЛЫ
 
       Женщины признают ее красоту. Мужчины — ум. И самое удивительное — поэты признают ее талант.
       «Белый голос в полночное время...» — написал о ней Вознесенский. «Белый» означает не только чистый. Это еще и открытый звук. Совсем даже небезопасный в темное время, которое в нашей полуночной стране сменяется разве что смутным.
       ...Она заступалась за Сахарова и молодых участников «Метрополя». Звонила в КГБ, чтобы сняли прослушку у соседки по дому, любимой ею княжны Мещерской.
       Во время выступления в советском посольстве в Дании, когда посольские стали выяснять отношение нашей писательской делегации к Солженицыну и Битов решил взять удар на себя, Белла не выдержала. «Вы прямо целовать его готовы!» — сказал кто-то из дипломатов плаща и кинжала. «Ну целоваться с Александром Исаевичем я, наверно, не стал бы...» — начал было отвечать Битов. Но Белла его перебила: «А я бы стала!» «А вы, — обратилась она к литературоведу в штатском, — служите здесь только ради того, чтобы привезти в Москву фирменный холодильник...» Очевидно, угадала. Потому что донос в Москву, в Союз писателей, поступил в срок и по полной программе. Шел 1988 год. Солженицын еще был запрещен, а памятник Дзержинскому никто не только не собирался реанимировать, но и не думал свергать.
       А другой знак отличия государство решило вручить Ахмадулиной за компанию с Окуджавой в 1994 году — орден «Дружбы народов». Ничего не имея против дружбы народов, Белла Ахатовна и Булат Шалвович не захотели приближаться к власти на столь интимное расстояние и в Кремль на вручение дружно не пошли, сославшись на какую-то неотменимую поездку. При этом их видели в Москве, в том числе и на литературных вечерах...
       А совсем недавно, во время последней избирательной кампании, в доме Ахмадулиной раздался утренний телефонный звонок: «Это вам от Владимира Владимировича звонят...» «Как, неужели от Маяковского?» — ответила вопросом Белла, сняв все дальнейшие вопросы активистов путинского штаба.
       О чем говорят все эти истории? Да-да, о красоте (в данном случае — внутренней), уме, таланте и столь редком сейчас «шестом» чувстве — чувстве собственного достоинства.
       Собственно, больше ничего поэту и не надо. Кроме, конечно, благоприятного расположения звезд и планет, которые освещают его путь.
       Но и с этим Белле повезло.
  
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       
       
Отсутствие черемухи
       
       Давно ль? Да нет, в тысячелетье прошлом,
       черемухе чиня урон и вред,
       скитаясь по оврагам и по рощам,
       я всякий раз прощалась с ней навек.
       
       С больным цветком, как с жизнью, расставалась.
       Жизнь убывала, длился ритуал.
       Страшись своих обмолвок! — раздавалось.
       Смысл наущенья страх не разгадал.
       
       Я стала завсегдатай отпеваний,
       сообщник, но не сотворитель слез.
       Вокруг меня смыкался хор повальный,
       меня не тронул, а других унес.
       
       Те, что живее, надобней, прочнее,
       чем я, меня опередив, ушли.
       Вновь слышу уст неведомых реченье:
       — Остерегись! Еще не всё, учти.
       
       В студеном, снежном мае прошлогоднем
       был сад простужен, огород продрог,
       зато души неодолимый голод
       сполна вкусил растенья приворот.
       
       Со мною ныне разминулся идол,
       и что ему моей тоски пустяк!
       Нюх бедствовал, ум бредил, глаз не видел.
       — Навек! — твердила. Что же, век иссяк.
       
       Век заменим другим. — Прощай навеки! —
       вот ария из оперы немой.
       Случайно ли влиянье властной ветви,
       хотя б одной, май разлучил со мной?
       
       В чужом столетье и тысячелетье
       навряд ли я надолго приживусь.
       Май на исходе. Урожай черешни —
       занятье и окраска детских уст.
       
       Созреет новорожденный ботаник,
       весь век — его, а он уже умен.
       Но о моих черемуховых тайнах —
       им счету нет — не станет думать он.
       
       Привыкла я, черемуху оплакав,
       лелеять, холить и хвалить сирень.
       Был цвет ее уму и зренью лаком;
       как мглисто Пана ворожит свирель!
       
       На этот раз лиловые соцветья
       угрюмо-скрытны, явно не к добру.
       Предчувствия и опасенья эти
       я утаю и не предам перу.
       
       29–30 мая 2000 года
       
       
Экспромт к открытию выставки, посвященной «Евгению Онегину», в Музее изобразительных искусств А. С. Пушкина
       
       Вспять времени прыжок окольный
       стремглав свершив во дне ль, во сне ль,
       воспомню я, как праздник школьный
       желал Онегина воспеть.
       
       Судим указкою уроков
       за то, что чужд ему прогресс,
       он слыл вместилищем пороков —
       и свежих душ крепчал протест.
       
       И все ленивицы тетради,
       и все, в чьих лбах блистал надрыв
       учености, — письмо Татьяны
       читали, как свое. Навзрыд.
       
       Лишь младшей девочке иная
       досталась роли западня:
       морщинами чернела няня
       в лохмотьях как бы зипуна.
       
       Моей учительницы козырь
       таился до поры во мне.
       Она не знала, как злокознен
       был замысел в младом уме.
       
       Отвергнув бант и фартук белый, —
       увы, тот миг невозвратим, —
       что «трусоват был Ваня бедный»,
       мой голос мрачно возвестил.
       
       Кладбище, склонность вурдалака
       кровавить лакомством уста...
       Но слово милое «собака»
       я с нежностью произнесла.
       
       Учительницы упованье
       сбылось угрозою невзгод,
       и вышел прочь, бледнее Вани,
       из районо прибывший гость.
       
       Служа грядущему обычью
       не вымогать аплодисмент,
       я шла домой, как по кладбищу.
       На щек пыланье падал снег.
       
       Мне предстояло упоений
       так много в будущего мгле,
       где здрав и бодр смешливый гений,
       сей вздор не возбранивший мне.
       
       3 декабря 1998 года
       

       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera