Сюжеты

ИНТЕРВЬЮ С НЕ ОЧЕНЬ ЗНАМЕНИТЫМИ АМЕРИКАНЦАМИ

Этот материал вышел в № 82 от 09 Ноября 2000 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Три небольших текста, предлагаемые вашему вниманию сегодня, взяты из цикла миниатюр, которые сам Апдайк назвал «Интервью с не очень знаменитыми американцами». Интервью эти, разумеется, воображаемые и представляют собой, по сути, образцы...


       Три небольших текста, предлагаемые вашему вниманию сегодня, взяты из цикла миниатюр, которые сам Апдайк назвал «Интервью с не очень знаменитыми американцами». Интервью эти, разумеется, воображаемые и представляют собой, по сути, образцы нового жанра. В России публикуются впервые
     
       
ИНТЕРВЬЮ С НЕ ОЧЕНЬ ЗНАМЕНИТЫМИ АМЕРИКАНЦАМИ

       Юная новобрачная
       Ты входишь в дом, где свадьба, в дверях встречает гостей новобрачная. Но разве может такой ребенок быть хозяйкой? Да, ребенок этот стоит на высоких каблуках, но детская полнота выпирает между ремешков ее туфелек, а красное сатиновое платье кажется надетой на подушку новенькой блестящей наволочкой. Ее овальному лицу морщины пока неведомы, хотя поджатые губы и нахмуренный лоб позволяют догадаться, где морщины появятся. Когда ты пожимаешь ей руку, та оказывается бескостной и немного липкой.
       От начала свадьбы и до самого ее конца новобрачная заботится о мелочах — следит, чтобы вазочки были полны орехов, и чтобы всем было удобно их брать, и чтобы были приоткрыты, но не более, окна. Занимаясь этим, она ловко лавирует среди гостей, словно малыш-тюлень среди седых айсбергов с опасно острыми гранями. Гости — друзья ее мужа и, как и он, сейчас наслаждаются всеми прелестями своего возраста с его бородавками, жировиками, обломанными зубами, артритом, радикулитом, свистящим дыханием, одышкой и пьяной сентиментальностью.
       Новобрачной ничто из перечисленного не свойственно. Она доброжелательно смотрит из-за спин громко спорящих, не слушающих друг друга пожилых людей и ждет, когда можно будет наклониться и передвинуть на более удобное место блюдо с сельдереем и оливками, но сама говорит только, да и то лишь короткими фразами, со своей падчерицей, долговязой, все повидавшей блондинкой на пять лет ее старше. Эта стареющая падчерица — плод одного из ранних браков ее мужа. Его первой жене было чуть за двадцать, и таковы же были последующие, все шесть или семь.
       Завсегдатаи свадеб, здесь собравшиеся, говорят все громче, перекликаются хрипло, сопят и пошатываются, хотя стаканы у них в руках, как гироскопы, надежно сохраняют вертикальное положение; женщины за многие годы курения и ссор с прислугой потеряли голос и говорят теперь почти шепотом, и новобрачная должна бы среди тех и других быть дуновением весны, зеленым ростком. Однако вместо этого ощущаешь физический вес ее молодости, плотность мышц, пока еще тугих и тесно переплетенных, густоту крови, пока еще не перегнанной в горькую мудрость. Здесь, в комнате, куда ни посмотри, ты видишь тощие и больные старческие ноги, а над ними гулкую, как бочка, грудь, и в таком окружении переполненность новобрачной жизненными соками и ее немногословие тебя просто очаровывают. И ты спрашиваешь:
       
       Вопрос. Как вы сюда попали?
       Ответ. Так же, как и вы. Из-за того, что родилась. Только я родилась позднее, вот и вся разница.
       Вопрос. А вы не скучаете без сверстников?
       Ответ. У меня никогда не было с ними ничего общего. Ничего общего нет и с этими, но эти таких вещей не замечают. А если и замечают, то им все равно.
       Вопрос. Э-э... но разве не прекрасно идти по жизни плечом к плечу, рука об руку со многими, петь те же песни, балдеть от того же самого, помнить те же войны и политические убийства?
       Ответ. Куда прекраснее быть самим собой. Вам не доводилось читать «Одинокий» адмирала Бэрда?
       Вопрос. Теперь о вашем муже. Как вы относитесь к его высокомерию, к его хандре, к цвету его лица, не говоря уже о том, что в доме наверняка полно шкафов, где, не умолкая, стучат костями его прежние жизни?
       Ответ. Отношусь с пониманием. Я его жена.
       Вопрос. Но такая молодая и приветливая, а он такой старый и грубый...
       Ответ. По-моему, вы не понимаете женщин.
       Вопрос. Объясните.
       Ответ. Ты отдаешь себя бездне, и она превращается в колыбель.
       
       Свадьба кончилась, они стоят рядом, муж и жена, почти одинакового роста. Он — без умолку говорящий, пьяный, смешной, лицо в оспинах, и кажется, что все его тело пронизано извилистыми каналами, по которым циркулирует опыт. Она — все такая же спокойная, приветливая и доброжелательная. Мы почтительно говорим этому чуду: «До свиданья». Когда мы приедем в следующий раз, ее здесь, возможно, уже не будет. Ради того, чтобы один из нас жил, она пожертвовала собой.
       
       Жена соседа
       Чем же она завораживает, эта женщина? Вот, появившись из двери своего дома, она торопливыми шагами идет по газону, проходит под веревкой для сушки белья, и в руках у нее печенье, которое она только что испекла, или ползунки, которые уже не нужны, и сердце твое рвется к ней. Прыг из груди — и к ней. Бельевая веревка, ржавые качели, сухие ветки умирающего вяза, отцветшая сирень, кажется, вспыхивают неоновым светом от заряда энергии, припасенного ею на обычный день стирки, от ее хорошего настроения — настроения, которым она обязана вовсе не тебе.
       Иногда в праздники, когда в саду у ее дома иллюминация, ее матовая щека розовеет цветом земли — светом, какой ты видишь из окошка реактивного лайнера, когда тот спешит на встречу с заходящим солнцем; если упадешь, то погибнешь.
       Ее дом полон укромных уголков, набитых доверху выдвижных ящиков, полок, покрытых пылью, коробок и ларцов со свадебными подарками, с браслетами, которые носят на счастье старшеклассницы, с фотографиями ее в детстве. Даже представить себе невозможно ценность этих реликвий, этого стержня, на котором, как мясо на костях, держится ее жизнь. Смотришь на нее и не перестаешь удивляться ее мужу: как у него хватает сил переносить ежедневно такой восторг? Не иначе лоб у него в два дюйма толщиной.
       Стоит ей прикоснуться к своим детям, заключенным в духовку ее любви, и те, как на гриле, начинают вращаться. Она взъерошивает и приглаживает шерсть своей собаки, существа, безмолвно проводящего с нею дни. На первый взгляд нет признаков (если не считать обручального кольца), что ее руки, округлые и твердые, суть инструменты священнодействий — так нимб младенца-Христа, на византийских иконах сплошной круг из сусального золота, на полотнах Возрождения превращается в тоненький ободок, а позднее исчезает вовсе, оставляя нам неожиданно итальянского мальчугана.
       Ее голос, когда она произносит свои банальности, всегда снисходителен. От нее при каждом ее движении отделяется неслышно и разносится в воздухе какой-то аромат, хотя движения ее угловаты. Желание фиксируется, замечаешь, не столько на ней, сколько на том, что вокруг нее, на ландшафтах, в которых она появляется, на автомобиле, куда она кладет и откуда достает пакеты, на ее саде, на ее доме сплошь из укромных уголков, на его занавесках, коврах и полотенцах — она словно саше с лавандой в ящике комода, набитом скомканным несвежим бельем.
       Теперь о ней самой. Все доступные обозрению части ее тела усыпаны веснушками. Бикини не в состоянии скрыть исполненную скромной серьезности подушечку, которой заканчивается ее позвоночник. Когда она поднимает руку, видны выбритые и попудренные подмышки. Интересно, какого цвета у нее мохнатка?
       
       Ответ. Моя мохнатка цвета земли, цвета огня, цвета воздуха, дрожащего над холодным камнем, высунувшимся из земли возле ручья, цвета перемешанных и перекрученных благородных металлов, цвета ночи, цвета отблесков дня в ночи. Волосы на каждом отдельно взятом месте драгоценны и неповторимы и выполняют свойственную только им роль: на границе между животом и бедром они светлы настолько, что почти невидимы; там, где нужна защита нежным губам, они растут темной чащей; сразу под пригорком живота они густые и рыжие и напоминают бороду лесника; там, где промежность, таясь, уходит к анусу, они темные и редкие и напоминают бакенбарды Макиавелли. В зависимости от плотности трусиков и времени суток моя мохнатка меняется. И, как у небесного тела, у нее есть спутники: прерывистая, своевольная линия волос, что поднимается к пупку и дальше исчезает в загаре, островки волос на внутренней стороне ляжек, искрящиеся пушинки над местом, где раздваивается мой фундамент. Янтарная, цвета черного дерева, темно-рыжая, гнедая, каштановая, цвета корицы, ореховая, табачная, цвета хны, бронзовая, платиновая, персиковая, пепельная, огненная, цвета полевой мыши — лишь немногие из оттенков моей мохнатки.
       Вопрос. И как только у тебя хватает сил все время носить на себе такое великолепие?
       Ответ. Обычно я о ней даже не вспоминаю. Вспоминаю только когда принимаю ванну или когда скажет что-нибудь Джо.
       Вопрос. Это дерьмо Джо?
       Ответ. Думаешь, ты был бы лучше?
       
       Влечет к себе не лоно жены соседа, а ее жизнь. Хочется лежать, свернувшись калачиком, на ее мебели, видеть рассвет, просыпаясь, из ее окон, смотреть поздним вечером новости по ее телевизору. Неужели в ее доме эти новости те же, что и везде? Невероятно!
       
       Бегущая с тобою рядом
       У нее голубые глаза. Она легко дышит, от диафрагмы и через ноздри, в такт с бегом. Никогда не устает. Одно время года уступает место другому, сменяются, подобные ударам крыльев кружащей над тобой хищной птицы, дни и ночи, а она всегда бежит рядом.
       На ней кроссовки «адидас», сизый тренировочный костюм с канареечно-желтой полосой вдоль рукавов и штанин. Зимой добавляется норвежский свитер грубой вязки, а летом на ней спортивные малиновые шорты с разрезами по бокам, чтобы свободней было двигаться, и виноградного цвета майка, которая в местах, где проступает пот, окрашивается в цвет темного вина. В дождь она достает откуда-то прозрачную полиэтиленовую косынку.
       Когда нужно отдохнуть, она укорачивает шаг, тем более что этикет уже давным-давно отвел ей место на внутренней, а не на внешней стороне поворота. На прямой дороге она иногда немного отстает, и тогда ты оглядываешься и твое сердце замирает в надежде, но она уже рядом, и по-прежнему из ноздрей над улыбающимися губами легко вырывается дыхание, а в высоко поднятой руке — подобранная ею обертка жвачки, или полевой цветок, или комок снега.
       Однообразный глухой топот ее бегущих ног становится твоим пульсом.
       Голубоглазое лицо ее плавает на краю твоего поля зрения, как шрам на роговице, и хотя временами ты вытягиваешь руку, чтобы по этому лицу ударить, и иногда попадаешь, и она сгибается от боли и, кажется, вот-вот упадет, бег не дает тебе нанести сокрушительный удар.
       При нулевой температуре дыхание вылетает из ее рта полотнищами холодного, как лед, пара; при плюс девяноста по Фаренгейту ее волосы тонкими прядями, похожими на усики растения, прилипают к ее вискам и затылку, и каждый квадратный дюйм ее кожи там, где та открыта, блестит. Когда-то ты слышал, что уже на восемнадцатой минуте марафона кровь бегуна начинает от непрестанных ударов о твердый грунт смешиваться с мочой. Если говорить о бегущей с тобою рядом, то в ее случае на это нет и намека. У столба каждой мили она произносит: «Ну не чудесно ли?» — чередуя это высказывание лишь с восклицанием: «Какой великолепный вид!»
       Некоторые виды и вправду великолепны. Бархатные осенние долины, в которых сверкает лента реки. Города, поднимающиеся органными аккордами из стекла и стали. Песчаные тропинки, по сторонам которых растут колокольчики и малина. Застроенные одинаковыми домами пригороды, где у каждого ребенка свой трехколесный велосипед, у каждого газона своя поливальная машина. Дачи в сугробах, засыпанные снегом веранды, теннисные корты в отметинах кроличьих следов. Все было бы прекрасно, если бы нам дали хотя бы короткую передышку. Почему мы все-таки не можем остановиться?
       Именно этот вопрос задает ей интервьюер, бегущий, дурачась, вприпрыжку с нею рядом. Ответы текут ровно, в такт ее бегу.
       
       Ответ. Нам этого не разрешают.
       Вопрос. А кто должен разрешать?
       Ответ. Безличная сила или обладающее личностью Божество, словом, тот, кто решил, что мы должны все время бежать вместе.
       Вопрос. Вот именно — все время вместе. Что вынуждает вас бежать всегда рядом именно с этим человеком?
       Ответ. Просто мы на это обречены. Он не может бежать без меня. Я даже представить себе не могу, чтобы я бежала без него.
       Вопрос. Куда вы бежите?
       Ответ. Куда он меня поведет. Он ведет. А я за ним следую. Это держит в форме, воодушевляет и стимулирует и его, и меня.
       
       Впереди зияет туннель. Поток грузовиков и автобусов, несущийся по туннелю, оскорбляет и обоняние, и слух. Стены, выложенные кафельной плиткой еще во время Великой депрессии, при Франклине Рузвельте, наполовину с той поры оголились, и из них сочится какая-то сомнительная жидкость. Мостик для пешеходов, уходящий в глубину туннеля, ненадежен и узок. Над шипеньем тормозов, над взвизгиваньями шин, над сокрушающим барабанные перепонки движеньем и грохотом стоит, отбывая штрафное дежурство, одинокий постовой. Свет фонарей полузадушен выхлопными газами, и дело всего лишь секунды присесть в темноте и подставить ножку бегущей рядом. Она перелетает через тонкую металлическую трубку перил, но всесокрушающий поток машин ни на миг не останавливается. Ни вскрика, ни пятна, ни следа, только дрожь вины в твоих ногах, пока они выносят тебя из туннеля на свет.
       Наконец ты вышел из туннеля, рядом высится насыпь, над ней желто-зеленые многоквартирные дома. Дорога сначала немного поднимается, потом идет ровно. Расплющенная автомобильными шинами белка напоминает о существовании природы. Кружа, возвращается к себе домой, в верхнее окошко высокой, облицованной гранитом тюрьмы голубь. Неряшливо одетые дети открыли водоразборный кран и теперь играют в маленьком море. Тебе кажется, что один из них, передразнивая тебя, беззвучно бежит за тобою следом.
       Но это вовсе не ребенок. Это бежавшая с тобой рядом. Те же голубые глаза. Та же приветливая улыбка. Теперь бордюрный камень или мусор видны сквозь нее, как сквозь ее полиэтиленовую косынку, но по-прежнему она держит темп, дышит легко и глубоко. Начинает моросить, покалывая лицо, мелкий дождь. И она протягивает тебе, как цветок, красную фару грузовика на стебле из скрученных проводов.
       1996 г.
       
       Джон АПДАЙК


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera